Александр Ломковский коренной вологжанин.

Снежная песня
©   Александр Ломковский

    А потом выпал снег. И мы уже знали, что это не тот робкий первый снежок, который растает к утру без следа, а настоящий, пришедший надолго. Он медленно падал на чёрную жёсткую землю, пряча под
собой многие приметы осени. Хотя не все ещё бурые листья с деревьев упали на землю, а сирень под нашим окном так и вовсе была вызывающе зелёной.  
    - Пойдём смотреть снег? - предложил я тебе.
    Но ты только медленно покачала головой и, поплотнее запахнув телогрейку, придвинулась ближе к раскалённой почти докрасна печке-буржуйке. Я молча пожал плечами и начал натягивать курточку.  Снял с гвоздя у двери висевшую там старую меховую шапку. Нахлобучив её на голову, вывалился из щелястого, совершенно выстуженного за ночь, дачного домика на участок.  Все эти шесть несчастных, доставшихся с таким трудом соток, обнесённых по периметру небольшим заборчиком, запорошил снег. Я прошёл по дорожке, угадывавшейся между грядок, к калитке и, облокотившись об неё локтями, начал смотреть на виднеющийся невдалеке лес. А снег продолжал падать и падать.
    Безмолвие и безветрие. Весь мир, казалось, погрузился в какое-то тягучее оцепенение.  Создавалось реальное ощущение, что в нём больше ничего нет, а только снег. Снег без конца и края.  Откуда-то подкралось состояние дежа-вю – я совершенно точно знал, что всё это со мной уже было, и сейчас, где-то за спиной раздастся крик, который и сломает всё это безмолвие.  Напружинив спину, я ждал этого крика, заранее жалея о чём-то. Но ничего не происходило.  Клубящееся напряжение, разлитое в районе солнечного сплетения, постепенно сходило на нет.  Глубоко и судорожно вздохнув, я полез в карман за сигаретами. И неожиданно  увидел себя как бы сверху:  небольшая тёмная фигурка на ослепительно белом покрывале снега.  На душе сразу сделалось покойно и мягко. Я медленно пошёл вдоль заборчика, старательно обходя небольшие кустики смородины и оставляя за собой чёткую цепочку следов. Затем подошёл к домику. Из железной трубы, выведенной на скорую руку наружу из форточки, поднимался кверху сизый дымок. Он сразу же терялся, растворяясь в воздухе. Иногда оттуда же вырывались небольшие рыжие искорки, весело кружащиеся в затейливом хороводе.  Снежинки, попадая на трубу, тут же таяли и исчезали.
    «Хорошо-то как! - думал я и счастливо чему-то улыбался. - А всё-таки зря ты не пошла со мной, -   мысленно обращался я к тебе. - Первый снег – это как первая любовь, как первое, произнесённое кем-то слово. Что может быть лучше такого вот первого снега?»
    Я заглянул в окно домика, но ничего, кроме отражения снега за спиной, не увидел. Тогда я прижал лицо к стеклу вплотную и даже приставил к вискам ладони – чтоб лучше было видно. Ты, не меняя позы, всё так же сидела перед печкой, и смотрела на, вырывающийся иногда из-за приоткрытой слегка дверцы, огонь. Я тихонько постучал в стекло. Ты, не отрывая взгляд от огня, вяло махнула рукой, давая мне понять, что стук слышала, мою заботу принимаешь, но лучше, всё-таки, чтобы я не мешал – у тебя уже третий день страшная депрессия, вызванная хамским отношением к тебе начальника по работе. Я оторвался от окна, подошёл, было, к двери домика и нерешительно потоптался перед ней. Хотел войти, но потом передумал – может, действительно, тебе стоит побыть немного одной, чтобы хоть чуть-чуть придти в себя.  
    По небу лениво ползли сытые раздувшиеся тучи, пряча в своих рыхлых животах маленькое холодное солнце. А снег всё падал и падал. Где-то в лесу уверенно простучал барабанную дробь дятел.  Возмущённо застрекотали сороки, и дятел тут же испуганно затих, а может, перелетел куда подальше от беспокойного соседства. И снова над дачами зависла плотная тишина.  Всю свою жизнь тишина ассоциировалась у меня с недостижимым счастьем: нигде в городе не почувствуешь тишины в таком объёме, как здесь, на природе, глубокой поздней осенью.  Я снова стоял у калитки и смотрел на лес. Достаточно уже истоптанный участок за спиной резко как-то отличался от нетронутой ничьими следами девственной чистоты снега на соседних участках и на дороге. Невысокий заборчик являлся как бы границей, которую я никак не мог нарушить, чтобы начать мять и ломать ногами красоту, притаившуюся всего в шаге от меня. Наконец, я понял, почему не решаюсь выйти за рамки участка: вероятно, я просто оставлял эту красоту тебе, чтобы ты, если надумаешь, тоже смогла выйти к калитке и полюбоваться диковатой прелестью снегопада.  Оторвавшись от забора, я быстрыми шагами направился к дому. Резко заскрипел под ногами снег.
    - Ну, что, девочка – лучше не стало?
    Ты медленно повернулась, наконец-то, оторвав взгляд от огня.
    - О, господи, да ты же весь в снегу…
    Я снял с головы шапку.  С неё тут же упал на пол небольшой такой сугроб снега. Точно такой же сугробик шлёпнулся рядом и с воротника куртки. Я подошёл и сел рядом с тобой у печки.
    - Знаешь, - сказала ты, грея мои холодные пальцы горячими своими ладонями,  - в огне, всё-таки есть какая-то первобытная магия. Стоило мне немного побыть наедине с огнём, и я словно бы зарядилась его силой. Как это?
    - Это здорово, - почему-то сказал я, осторожно вынимая свою руку из твоих ладоней. Потом переложил в неё снежок, слепленный по дороге к дому, и подал тебе другую руку. - Надо погреть и эту, а то совсем замёрзла.
    - Ой, что это? Снежок? - вдруг обрадовалась ты и осторожно взяла его у меня с ладони – небольшой крепкий шарик, из которого торчал самый кончик порыжевшего листа берёзы. - Листик попался…
    -  Да, - подтвердил я, наблюдая за тем, как снежок постепенно теряет свои круглые очертания, нагреваемый теплом твоих рук.
    Ты медленно перекатывала его из одной ладони в другую, и снежок серел, съёживался, а попавший в плен берёзовый лист становился всё больше и больше. Подсвечиваемые снизу весёлым огнём, твои ладони были розовыми до прозрачности, и с них срывались на пол розовые же капельки воды.
    - Освободим листок? - осторожно спросил я.
    -  Мне его жалко… Но жалко и умирающий снежок, - полушепотом выдохнула ты.  
    Твой голос стал шелестящим, словно невесомая шёлковая ткань.  Как я любил этот твой голос!  Ни у кого и никогда больше я не слышал таких шёлковых интонаций, напоминающих мне шорох твоего вечернего сиреневого платья, в котором ты была на второй день нашей свадьбы. От нахлынувшего вдруг грустного счастья передёрнуло спину ознобом. Я зябко повёл плечами  и положил голову на твоё плечо. Мокрой, холодной уже ладошкой, ты провела сверху вниз по моей щеке.
    - Щетина уже… - прошелестело сверху.
    Я только прикрыл глаза и крепче вжался в твоё плечо. От буржуйки несло ощутимым жаром, и я почувствовал, что начал постепенно отогреваться. Хотя, наверное, теплей мне стало оттого, что ты наконец-то заговорила и начала ощущать полноту жизни. Милая моя девочка! Пушистый белый котёнок, теряющийся в этом суровом мире от любой грубости… Мне захотелось вдруг поносить тебя на руках. Просто взять тебя на руки и поносить по дому, убаюкивая и прижимая покрепче к груди. Но я знал, что ты почему-то этого не любишь.
    - А хочешь, я дам ему при всех по физиономии?.. - внезапно предложил я тебе.
    -  Что?.. Хочешь его побить? - засмеялась ты и взъерошила мне волосы. - Нет, не стоит трогать то, что плохо пахнет. К тому же он в два раза шире тебя.
    - Габариты начальника не дают ему ещё права хамить сотрудникам. И плевать, что он шире – зато я быстрый и ловкий!
    Ты снова засмеялась и начала быстро целовать меня куда ни попадя: в щёки, в глаза, в нос.
    - Ты мой ковбой! Я знаю, что ты самый быстрый на этих дачах – потому что здесь кроме нас двоих никого нет!
    Я тоже засмеялся и поймал твои руки. В одной из них увидел освобождённый от снега листок.
    - Смотри, снег растаял, а лист остался. Сохраним?
    - Да, сохраним,  - подтвердила ты. - Мы положим его между страниц какой-нибудь книжки. А весной достанем, и будем долго смотреть на него. Ты хочешь этого?
    - Конечно, я хочу этого. Но до весны ещё так долго! А сегодня выпал первый в этом году снег. Я не беру в расчёт того снега, что попробовал атаковать нас две недели назад.  Это был вовсе и не снег.
    -  Да, это было сплошное недоразумение, которое и снегом-то назвать трудно, - опять засмеялась ты. - Что мне предлагается по поводу выпадения первого снега?
    -  Я предлагаю посадить на плитку чайник, а самим в это время полюбоваться природой.
    -  Так почему же ты, самый быстрый на этих дачах, всё ещё не поставил чайник?..
    Мы неторопливо прогуливались по дорожке мимо соседских дач. Снег повалил даже ещё гуще, и в мельтешении снежинок совершенно потерялась кромка леса. По-прежнему не было ни ветерка, и снег падал спокойно и величаво.
    - Найдём ли мы в таком снегопаде свою дачку? - внезапно забеспокоилась ты. - Как бы чайник у нас не сбежал с плитки.
    - Ерунда. Мы пойдём обратно по своим же следам. А плитка у нас слабая – когда ещё нагреет…
    - По каким следам?- удивилась ты. - Мы с тобой словно духи – после нас не остаётся никаких следов.
    Я оглянулся назад: действительно, снег тут же зализывал наши следы, как хороший старательный дворник. Ты вытянула вперёд руку.  На раскрытую ладонь с готовностью опустился кусочек снега, пожалуй, больше похожий по размерам на лист, чем на снежинку. Но даже и такая огромная, она тут же растаяла на твоей горячей ладони. Ты слизнула оставшуюся капельку и счастливо засмеялась.
    - Ты слышишь?
    - Что? - удивился я.
    - Слышишь, как падает снег?
    Ах, ты!  Занятый своими мыслями, я совершенно не услышал шороха падающего снега.  А действительно, со всех сторон слышался легчайший шёпот – этот шёпот мог издавать только снег. Всё новые и новые хлопья падали вниз и придавливали те, что опустились раньше. Это было, как музыка.  Снег просто пел свою лебединую песню.
    - Теперь мы знаем, как поёт падающий снег, - осторожно сказал я.
    -  Да, знаем. И обязательно запомним…
    А потом, обжигаясь, мы жадно пили свежезаваренный чай с вареньем и смотрели в окно. Потом, по колено в снегу, брели на автобусную остановку. А потом был Новый год. А теперь уже лето…

    - Ты так хорошо всё запомнил. Я словно опять очутилась на даче.
    - Да. Перед родами необходимо вспомнить что-то хорошее.
    - Знаешь, нашу девочку мы назовём Снежаной, чтобы всегда помнить ту волшебную сказку.
    Я негромко засмеялся. Ты удивлённо посмотрела на меня и, осторожно придерживая большой живот обеими руками, повернулась набок.
    -  Что здесь смешного?
    -  Да так.  Я тут подумал… А если будет мальчик, то его как назовём?  Морозко?
    -  Какой мальчик?  Давно уже известно, что будет девочка. И это будет Снежана.
    -  Согласен.  А теперь попробуй заснуть. Скоро тебе предстоит трудное время…
    Ты умиротворённо улыбнулась и закрыла глаза. Я сидел рядом, держал твою горячую руку, и примерно представлял, что тебе снится.
    

Два костра
©   Александр Ломковский

    - Да куда ж ты в экую темень и попрёшься-то? - Евлампиевна зевнула, перекрестила рот и свесила голову с печи. - Да и дожжище эвона зарядил нараз. Поди-тка и танцулек-то никаких не будет.
    Степан молча продолжал натягивать сапоги.
    - Слышь-ко, чевой говорю-то… - опять начала Евлампиевна. -  Ты вон ухороводисся незнамо куда, а без тебя опеть посетитель-то пожалует. А, Стёп? Да и дожжище-то вишь ты как хлобыстает…  Каки-таки танцульки-то?
    - Да я тебе уже, мать, сто раз говорил, - наконец подал голос Степан. - Под крышей танцы-то. В клубе. А «посетителю» я мышеловок наставил, заместо капканов. Авось, лапу-то прищемит, дак отпадёт охота курей таскать.
    - А плевал хорь на твои мышеловки-то, - живо заинтересовалась Евлампиевна. Судя по всему, ей просто хотелось подольше поговорить с сыном, приехавшим нынче на выходные из своего «лесного» техникума. - Он, поди-тка, не дурак, лапу-то туды пихать. Обойдёт все мышеловки-то.
    - Дак мне чего? Всю ночь с отцовым ружьём его караулить прикажешь? «Посетителя-то», - всерьёз набычился Степан. И так в эту минуту стал похож на своего отца, которого пять лет уже не было в живых, что у Евлампиевны защемило сердце.
    - Дак почто с ружжом-то? - удивилась она. - Ты бы хошь покурил сходил на двору-то, дак хорь на табачишше-то и не полез бы. Отец завсегда на двору-то у порога покурит, да и окурки в баночку сложит.  Запах-то и остаётся.
    - Да плевал хорь на табак, - передразнил мать Степан. - И к тому же я ить курить-то бросил.
    - Ой, ли?! - взволновалась Евлампиевна, сразу позабыв о хоре, и начала слезать с печи, обрадованная сверх всякой меры.   
    Степан солидно прокашлялся.
    - Я, мать, в бокс теперь хожу. Перед армией пригодится, да и для здоровья оно…  Тренер курить и не разрешает.
    - Вот хороший-то человек! Дай ему бог здоровьичка, - зачастила мать и подсела к сыну на лавку.   - А то ведь неповадно со школы-то смолокурить. Ай, что это за бокса-то такая? - помолчав, спросила она.
    - Там, мать, нужно соперника на пол повалить. Либо в дыхалку ему подсунуть, либо в челюсть. И всё время прыгать нужно.
    -  Ой, а почто прыгать-то? - перепугалась Евлампиевна.
    -  Это так нужно: всё время в движении быть, - пояснил Степан. - Чтоб противник не достал тебя.  А вот, покажу.
    Он соскочил с лавки и, легонько боксируя, запрыгал вокруг стола, подныривая и уходя от воображаемых ударов. Половицы жалобно взвизгивали, а стол начал легонько подпрыгивать и пристукивать ножками. На столе опасно закачался самовар.
    - Вот так, - приговаривал Степан, нагибаясь и одновременно нанося удар правой рукой. - Так… и эдак. И так ещё…
    - Ой, уймись, - замахала руками Евлампиевна. - Вишь, жеребчик какой. Стол ведь уронишь, окаянный…
    Степан перестал скакать по избе и снова уселся на лавку. Он слегка вспотел и тяжело дышал.
    - Вот, это и есть бокс, - объяснил он матери. - Кто кого раньше достанет.
    Евлампиевна призадумалась. Потом осторожно поинтересовалась:
    - Ить и супротивник тоже верно хочет тебе в эту, в челюсть?..
    - А как же! - гордо ответил Степан. - Тут-то вся и закавыка вы-ходит: врезать самому, и не дать, чтоб тебе врезали
    - К добру ли такая бокса-то? - заволновалась мать. - А как да парнёк-от здоровше окажется?  Помню вот дедушку моему так на Троицу наподдавали, так он, бедной, неделю ить пластом вылежал.  Я то ишшо девушкой была, а помню ведь. Бабушка ему травку всё подсовывала для лечения, а он ругается страшно, траву-от не пьёт, а, грит, самогонки давай и всё тут. Энто, говорит, лучшая лечения…
    - И как? - начал проявлять интерес Степан. - Вылечился?
    - Дак, знамо дело, вылечился, - вздохнула мать. - Только и помер вскорости.
    - Повредили внутри чего при драке? - проявил компетентность Степан.
    - Какое там!  За дровами в лес на санях попёрся, да самогонки-то проклятушшей в прихват с собой взял.  Ну, на повороте где-то в сугроб и клюнул.  Гнедко-то один домой и пришёл.  А дедушка-то и нету.  Отец-от мой – дедушко твой Евлампий – с мужиком соседским Никитой и схороводились в поиски.
    - Нашли? - Степан забыл уже о том, что собирался в клуб, заинтригованный рассказом матери.
    - А тут же и нашли, - закивала головой Евлампиевна. -  Так уж поздно было.  Замёрз дедушко-то.
    - Да, - Степан встал и походил по избе, - вишь ты как. А я думал, в драке ему чего повредили.
    - А и в драке тоже,  - охотно поддержала Евлампиевна. - Поясницу долго потом, ажник до зимы ломило.
    - Ну, поясницу-то ломило, видать, по возрасту. А вот то, что он самогонкой вылечился – это интересно.
    Евлампиевна снова замахала руками.
    - Да какое ж то лечение-то? Просто дурака валял, дедушко-то.  И не помышляй даже. Какая ж лечения от самогонки? Вред буде один.
    - А кто ему наподдавал? - Степана живо интересовали подробности драки.
    - Да кто, кто…  - начала припоминать мать. -  Пьяные все были дак.
    - Дак кто пьяные-то? - терял уже терпение Степан.
    Евлампиевна встала с лавки, подошла к столу и потрогала рукой бок самовара.
    - Едва уж тёплый. Ты бы, Стёпушка, вздул бы самоварчик-то, а?
    Степан молча подхватил самовар, отнёс его к печке, долил воды и подсыпал углей.  Затем сунул к углям горящую лучину и тут же вставил в самовар трубу, ловко заведя второй конец трубы в специальную дырочку в печи. Затем снова подсел на лавку.
    - Ловко у тебя выходит-то, - похвалила сына Евлампиевна. - Не то, что у меня – вошкаисся, вошкаисся, покуда вздуешь.
    Степан требовательно взглянул на мать, ожидая продолжения рассказа. Та расправила на коленях старый ситцевый фартук и начала вспоминать.
    - Дак ить как вышло дело-то? Помню, все мы на погост в Сосновоё пошли – Троица к ряду случилась. А как уходили, дедушко-то и стренул знакомца – вместях плотничали.  Ну и начали оне выпивать. Дедушко-то и сказал, что вы, мол, к дому-то идитё, а я вас догоню.  А токмо парнёк нас догнал чей-то.  На полдороге уж. Там говорит, баушка, вашего дедушка убивают.  Смертным, грит, боём лупцуют. Спохватились мы, да взад-то и повернули.  Прибегли, а дедушку уж добрыё люди на телегу укладывают – домой везти собрались.
    - Ну-ну, - подбодрил Степан задумавшуюся мать. - Дальше-то говори.
    Евлампиевна привычным движением подвязала у подбородка платок и продолжала:
    - Случилось-то уж после погоста. Дедушко со знакомцем-то выка-тились в село, да цыгеней-то и стренули.  Знакомец обрадел и грит дедушке – это, грит, хорошиё цыгане.  Я им лонись меринка продал. Пойдём к ним – может, водки у них добудем. А цыгане-то к ряду этого человека и искали – деньги хотели у него взад возвернуть. Околел меринок-то сразу после продажи.  Ну, и сунулись наши к ним-от.  А цыгане тоже обрадовались – не пришлось, вишь ты, искать долго.  Вот, слово за слово, и случилась у них перепалка.  Цыгане-та уж за вожжи хватились. А тут и дедушка встрянул. Не позволю, грит, знакомца изобижать. Он, грит, человек честной, не то, что вы – голь перекатная. С места на место шлёндаите, только бы людей в заблуждениё ввести, а меринок околел – значит, планида эму экая выпала. Ну, цыгане-то энти хорошиё, на дедушка и попёрли всем габузом. А знакомец-то, раз эдакое дело выходит, под шумок и сбежал. Всё дедушку-то и досталось. Отходили его бадогами, да на кибитки свои и попрыгали.  И уехали.
    - Не нашли цыганей-то?
    - Какое там! - махнула рукой Евлампиевна. - Ищи ветра в поле. Правильно дедушка-то сказал – голь перекатная. Сегодня здесь кочуют, завтре уж в другом месте.
    - Эх, не знал дедка бокса, - огорчился Степан. - А то бы и отбился, от цыганей-то. Одному бы хук подсунул, другому апперкот, остальные-то, глядишь, и не полезли бы.
    Он встал и широкими размашистыми шагами заходил по избе.  Подошёл к окну и пристально вгляделся в вечернюю темень. Потом взглянул на наручные часы.
    - Заболтала ты меня, мать. Поди, и танцы-то кончились.
    - А и ладно, - тут же откликнулась Евлампиевна. - Гли-ко, самовар уж скипел. Неси-ко ко столу. У меня тут и вареньё припасено.
    - Я, мать, на танцы-от не задурно хотел идти, - немного погодя, за столом уже, говорил Степан Евлампиевне. - Там, вишь ты, Наталья меня дожидалась.  Ещё на позатой неделе договорились нынче свидеться.
    - Энто какая Наталья-от? - поинтересовалась мать. - Та, что в почте работаёт, фершала Василия Николаича дочь?
    Степан даже поперхнулся.
    - Да ты чо, мать? Ёй же, поди, лет двадцать будет. Я ещё в пятом учился, а она уж восьмой-то окончила. Да и замуж, говорят, она собирается.
    - За ково?
    - За Мишку Гунина.
    - А-а,  -  протянула Евлампиевна.  - Мишка-от, парнёк правильной. Дай бог, дай бог… Дак ты-то с какой Натальёй уговорился?
    - С Токуновой.
    Евлампиевна улыбнулась.
    -  Дак ить половина, почитай, деревни в Токуновых-та ходит. Догадайся тут. Уж не Тамары ли Валерьевны учителки дочь-от?
    - С ей.
    -  Баская девка-то, - сказала мать, отпивая чай из блюдца мелкими глоточками. - Токо волосья-то рыжым намазала почто?
    -  Это, мать, модно счас.
    -  Ну-ну, - неопределённо протянула Евлампиевна. - Дак ты, стал быть, не пойдёшь уж никуды?
    - Дак куда уж теперь? - ответил Степан и начал снимать сапоги.
    Евлампиевна прибрала со стола, ополоснула чашки и опять полезла на печь.  Степан в одних носках походил немного по избе, остановился возле ходиков и недолго послушал их торопливый бег.  Затем подтянул гирю на цепочке и ушёл за перегородку, где стояла его кровать. Засыпая, он вспомнил о хоре, который уволок уже двух куриц. Решил завтра позвать Мишку Гунина, у которого водились разные ловушки и капканы – Мишка сызмальства был охотником.  И ещё он жалел прадеда, который не знал бокса. Знал бы бокс, так уж показал бы этим цыганам!  Против апперкота ни один цыган не устоит. А хотя, в чём виноваты те цыгане?  Виноват-то больше тот знакомец, который сбежал от греха подальше, а все шишки дедке и достались.
    Незаметно для себя Степан уснул.  Снилась ему Наташка Токунова, пляшущая возле цыганского костра. Её длинные рыжие волосы горели в ночи, словно тот костёр, возле которого она кружилась в диком, завораживающем танце. А старый, седой, как лунь, цыган с батогом, упорно доказывал Степану, что он тоже знает бокс, и предлагал ему выйти завтра на ринг. Но Степан почему-то не менее упорно отказывался и всё из-за плеча старика смотрел на два костра горевших в ночи:  цыганский большой кострище и маленький костерок, полыхающий на голове Наташки.

Басё
©   Александр Ломковский

    В моём паспорте записано, что зовут меня Потап Андреев и мне тридцать три года.  Шутником, видимо, был мой папаша. Когда в середине шестидесятых родители старались дать своим чадам гордые и звучные имена вроде Леонидов, Дмитриев или Робертов, мой выискал где-то Потапа. Ох, и злился же я на него в детстве! И Михайло Потапычем в школе дразнили, и Топ-тапом, и всяко-всяко. А потом ничего, привык. Даже гордиться начал – нет ни у кого такого имени! Один я, выходит, такой-то!  А по жизни я обычный работяга – медицинскую аппаратуру ремонтирую, рост под метр восемьдесят, вес около семидесяти. Не женат. Люблю западную музыку, такую, чтоб пожёстче. Включишь, например, «Стену» пинкфлойдовскую – и даже стёкла в квартире начинают вибрировать. Ещё бы! Усилок «профи», да колонки девяностоваттные – это, я вам скажу, что-то! 
     Ещё со мной делит жилплощадь Ганс. Здоровенный такой чёрно-белый котяра. Ох, и хитрован же он!  Научился открывать холодильник и таскает из него всякую мелочь потихоньку. Котлеты или колбасу, когда они там есть, конечно. Но я на него не в обиде. Пусть охотится. Принёс его, помню, мой приятель Серёга. Малюхотенький такой был, не больше носка, но мордашка уже хитрющая.  Купил я ему в кулинарии по соседству рыбину и шмякнул на блюдечко – лопай, немчура!  Гансик, недолго думая, поволок рыбину с блюдца под ванну. Ванна у меня не как у всех нормальных людей стоит – не в отдельном помещении, а в кухне.  Потому как дом – хрущёвка, одна из первых. По проекту ванн предусмотрено там не было. Вот и исхитрился ЖКО ванны со временем в кухни запихнуть. Хоть занимает большую часть кухоньки, но зато и помыться, и постираться можно. Так вот, котенок под ванну забрался и давай там рыбой похрустывать. Десять минут хрустит, пятнадцать. Я уж беспокоиться начал – не лопнул бы, бедолага. Потому как рыбина его самого чуть поменьше была.  Наконец, вылезает. Господи, а раздуло же его! Такой бочоночек на четырёх лапках стоит и покачивается. И на меня так хитро посматривает:  ты мол, большой…  под ванну не влезешь. И остатки моей рыбины не достанешь. Я сказал ему, что не нужна мне, мол, твоя рыба. Он, вроде, успокоился и решил уйти в комнату, поискать место помягче. А идти-то не может! Как-то неуверенно ступил, и потащило его боком по кухоньке. Упал и совершенно естественно с боку на спину перекатился – ну, круглый же совсем! Лежит, лапки кверху задрал – и спит! Ох, посмеялся же я тогда!
    Ещё я на гитаре играю. Не профессионально – так, для себя. Даже, чего греха таить, несколько песенок сочинил. Не Бог весть, конечно, но друзьям нравится. А друзей у меня много. С кем-то ещё учились вместе, с кем-то работаем, а которые и так прибились. Вечерами в квартирке очень весело становится. Засядем в кухне, причём в качестве сидений всё ту же пресловутую ванну используем, и пойдёт дым коромыслом! Горланим под бутылочку песни Розенбаума и Высоцкого – балдёж, одним словом. Ганс такие посиделки не одобряет. В кухню и носа не кажет, хотя и любит иной раз струны на гитаре подёргать. Но это когда дома нет никого. При гостях стесняется, что ли. Вот, вроде, и всё о нас с Гансом. Пора уже к более серьёзным вещам переходить.

    Весна в этом году удалась на славу! Хорошая весна получилась – ранняя, тёплая и почти без дождей.  Во дворе моего дома, прямо у подъезда, выбросила продолговатые пахучие кисти сирень.  Дойдёшь до подъезда и невольно остановишься, сбитый с толку нежным запахом.  И постоишь недолго возле кустов. О чём-то сладком, нереальном мечтается в такие минуты – это сирень виновата.  Сорвал я несколько веточек, домой притащил – пусть, думаю, Гансик побалдеет. Ан, не тут-то было! Понюхал он сирень равнодушно и снова на диван удрал. Не достаёт его этот запах, видимо. Хотя от какой-нибудь былиночки невзрачной на улице может по пять минут не отходить. Нюхает недоумённо и лапами передними эдак брезгливо потряхивает, будто в мокрое вляпался. Аристократ, ей богу! Ну, поставил я, значит, веточки эти в бутылку с водой. Сижу, любуюсь, запахом наслаждаюсь приятным.  Вспомнились неожиданно японские хокку – люблю иной раз поэтов восточных почитать. Басё или Кёроку. Да мало ли. Ну и вспомнилось: «Чужих меж нами нет, мы все друг другу братья под сакурой в цвету…» Красиво, ничего не скажешь. И подумалось, между прочим. Отчего это во время цветения сакуры все японцы, словно с ума сходят? Берут отпуска на работе и целыми семьями выезжают на природу, чтобы полюбоваться цветением этих вишен. А что? Мудро! У нас вот такого не принято, чтобы наблюдать за цветением черёмухи, например. И зря. Во-первых, настроение повышается, во-вторых, давление, если у кого таковое имеется, нормализуется, да и вообще:  пообщаться на природе – чего уж лучше? Да и красиво, опять же.  Ну, решил я взять своего зверя и топать на улицу – любоваться сиренью. Там в глубине двора скамейка под кустами, словно под заказ установлена. Хоть у подъезда тоже сирень растёт, но там скамейки нет, да и кустики чахловатые пока ещё.  А вот чуть подальше… Там целые заросли этой сирени. Отпустил я Гансика на землю, сел на скамейку и сижу, вдыхаю в себя этот запах приятный. И так на душе хорошо, что не сказать. Попытался пофилософствовать, но что-то плохо начало получаться. Отчего это дома в кухне думалось о высоком, а тут – как отрезало? Закурить, наверное, надо. Потащил я из кармана сигареты, зажигалкой щёлкаю – никак с первого раза не загорается – а зверь мой на меня эдак укоризненно поглядывает: мол, дома всё задымил и здесь тоже воздух портит. Развёл я виновато руками –  что, мол, поделаешь?.. –  и сижу, пускаю дым к небу. Вздохнул Гансик, прикрыл свои жёлтые блюдца глаз и пристроился у моих ног.  И тут по тропинке, что как раз возле скамейки проходит, идут две девушки.  Ганс у меня даже глазом на них не повёл – мало ли кто мимо идёт? Кот у меня солидный, знающий себе цену. Лежит возле ног – и всё тут. Даром, что половину тропы загородил. Первая девчонка, которая рыженькая, чтоб не затоптать животное, обошла его по дуге, а вот вторая… Это сначала я обратил на неё внимание. Вроде бы. А потом уж она на кота. Хотя, может, и наоборот. А может и вместе: я на неё, а она на Ганса.  В общем, посмотреть на девчонку стоило:  тёмные пушистые волосы до плеч, завитые в мелкие такие колечки (Анжела Дэвис, да и всё тут!), худенькое личико, серые выразительные глаза.  Словно током меня шарахнуло, как увидел её.  Сижу, и глазами на неё хлопаю.  Я вообще, сторонник теории «двух половинок». Верю, что у каждого человека вторая половинка где-то ходит. И когда они встречаются, то что-то происходит. Мне, по крайней мере, «половинки» ещё не попалось. Может, оттого и не женат ещё? Наверное. А девчонка вдруг останавливается и начинает смотреть на Ганса.  Смотрит на него, а глаза всё больше и больше становятся.
    - Это… кот? - наконец, как-то неуверенно интересуется она.
    Ну, что тут сказать? Не будешь ведь говорить, что это, например, лев. Только в миниатюре.  Поэтому я молча киваю головой. А следующий вопрос Анжелы Дэвис ставит меня вообще в тупик. И откуда молодые девчонки такие вопросы выискивают?
    - А сколько он весит?
    Вот те раз!  Мне как-то и в голову не приходило кота взвешивать. С чего бы?  Да и весов у меня нет. Зато есть пятикилограммовая гантель. В углу прихожей валяется. Раз в полгода я начинаю с ней какие-то упражнения, но больше, чем на три дня меня не хватает. Надоедает почему-то. Ну и прикинул я вес гантели к весу Гансика. Гораздо тяжелей мой зверь выходит! Не в два раза, но где-то около.
    - Восемь килограммов, -  наугад ляпаю я.
    - Таких не бывает,  -  сомневается девушка.
    В душе у меня всё запело от радости:  разговор завязывается!  Красота!
    - Бывает.  Камышовый кот, например, до пятнадцати килограммов весит.
    -  Но это же не… камышовый?
    Ну, конечно.  Ганс у меня – простой дворовый кот.  Не пойми чего в нём и намешано.  И тут вспоминаю я своего старого доброго товарища Басё, хокку которого я так люблю читать на ночь.  
    - Это японская порода, - начинаю вдохновенно сочинять я. Прямо  соловьём заливаюсь. - Басё называется (да простит меня поэт Страны Восходящего Солнца!). Первые экземпляры упоминаются ещё в девятом веке императорскими летописцами. Коты этой породы выполняли при дворце императора роль охранников. Им даже ставку давали.
    - Какую ставку? - это уже подошла к подруге первая девушка.
    - Ну, в смысле, зарплату. На ставке сидели. Может, им даже и листы больничные оплачивали.
    С удовольствием смотрю на девчонок. Рты у них потихоньку открываются, а на лицах так и написано недоумение. А меня – что откуда и берётся! – продолжает нести дальше:
    - Хотя, наверное, нет. В смысле больничного. У них ведь тогда профсоюзов не было. Но жили они, скажу вам!.. Сырами в масле катались. И драться их специально приставленные самураи обучали. А такую машину научи паре приёмов – и всё, хана. Любого злодея заметелят.
    Девчонки уже попискивают от ужаса и с явным уважением и страхом смотрят на Ганса, который, словно и не о нём я рассказываю, разлёгся посреди тропы, пузо мохнатое выкатил и лапой эдак ножку скамейки щекочет.
    - Когти точит, - пугаю я ещё больше девчонок. - У них, басё, это на генетическом уровне заложено: всегда когти в остроте держать. Мало ли что… Кто на хозяина нападёт, то отпор тут же получит. Я с ним ничего не боюсь.  Лучше всякого бульдога.
    Тут Гансику надоело валяться на земле, он встал, потянулся и запрыгнул ко мне на колени.  Поднялся на задние лапы, а передние положил мне на плечи. И лезет лизаться. Так всё впечатление может испортить.
    - Ты, -  говорю, - японская морда! Сядь спокойно и охраняй, как тебе и положено. Нечего тут мою ауру проверять.
    - Какую ауру? - Девчонки всё больше и больше запутываются. Нагнал я туману, как есть нагнал!
    - Басё, - снисходительно объясняю я, - проверяют ауру хозяина. - И если чего не в порядке, то тут же латают её.
    -  Как?
    Я поднимаю руки и начинаю лепить из воздуха неопределённую фигуру.  Наверное, многоугольник. Подружки внимательно наблюдают за моими руками. Слепив нечто, я делаю вид, что это нечто растягиваю. Потом заворачиваю в кольцо и надеваю себе на голову.
    - Ой, да заливает он всё! Чего ты, Наташка, уши развесила? Пойдём! - вмешалась, видимо, более прагматичная подружка любительницы кошачьего племени.  
    Ага! А звать её – Наташа! Уже кое-что. Теперь нужно не упустить момент. И ковать железо, пока не остыло.
    - Вы думаете, что Потап Сергеевич способен обманывать?
    - А кто это – Потап Сергеевич? Кот? -   спрашивает Наташа.
    Молодец, девочка! Поддерживай, поддерживай беседу!
    - Потап Сергеевич – это я.  Кота зовут Ганс Вайт-блэк Первый.
    - Почему?  -   пищит Наташа.
    - Ну,  - снисходительно объясняю я, - потому что имя моего отца – Сергей.  А как известно, отчества детям дают по отцовскому имени…
    Наташа недоумённо смотрит на мою серьёзную физиономию, затем переглядывается с подругой, и обе начинают хихикать.
    - Почему Ганс…  и так далее? - отхихикавшись спрашивает она.
    - Подстрочный перевод с английского, - пожимаю я плечами. - Вайт и блэк: бело-чёрный.  А Первый…  ну, потому что он у меня первый.
    - А можно его погладить?
    - Валяйте!  - разрешаю я.
    Наташа робко тянет руку и осторожно гладит Ганса по голове.  Тот снисходительно – слава богу! – принимает эти нежности.  И даже не смотрит, кто это там копается у него за ушами.  Молодец, выдерживает марку!
    - Какая у него голова горячая!
    - Естественно.  У кошек температура тела выше, чем у людей, и обменные процессы происходят быстрее. Потому и стареют раньше.
    - Откуда ты всё знаешь? - подозрительно прищуривается на меня рыжая Наташина подруга.    -    Тоже мне, Потап Сергеевич!
    - Читать больше надо, - вздыхаю я. - А вы вообще, как здесь? Раньше что-то я вас во дворе не видел.
    - А ты что, милиционер? - рыжая всё больше и больше берёт на себя нить разговора.  Наташа скромно молчит. - Что за допрос?
    - Ну и ладно…  - мне становится всё более грустно. Что ж, видимо, потрепали языками, да теперь можно и разбегаться.
    Но Наташа явно придерживается другой точки зрения. Простенько так указывает пальцем на мой подъезд и объясняет, что в нём живёт их подружка.
    - Давайте, провожу,  -  предлагаю я.  -  Тем более что нам с Гансом по пути.
    Оказывается, они идут на третий этаж к Ольге Смирновой, которую я знавал ещё совсем маленькой. И даже, бывало, нянчился с ней по просьбе её отца. Скомкано прощаемся у дверей моей квартиры,  девчонкам - на этаж выше.
    - Мы с Гансом вас не забудем! - горячо заверяю я подружек уже из дверей квартиры.
    Наташа нерешительно останавливается на ступеньках лестницы и хочет что-то сказать. Но подруга – вот ведь несносная особа! – властно утаскивает её за собой. Мы с Гансом проходим в кухоньку и, не включая свет, садимся на ванну. Впрочем, котяра тут же удирает к раковине, под которой у него стоит блюдце с едой. Что ж, ему хорошо – нагулял, что называется, аппетит. А мне вот теперь неделю кусок в горло не полезет:  так в душу Наташа запала…  Внезапно меня осеняет мысль:  так ведь можно у Ольги узнать адрес так понравившейся мне Наташи. А что? Запросто! Окрылённый таким умозаключением, я вытаскиваю из-за ванны последнюю картошку в пакете и принимаюсь её чистить.  А сам вижу Наташу, как стоит она на ступеньках лестницы, а на лице – хотелось бы в это верить! – написано сожаление от расставания.  Или я что-то неправильно прочитал в её взгляде?

    На другой день, как и планировалось давешним вечером, я поднялся к соседке. Дверь открыл её отец – Юрий Иванович. Невысокий, приземистый, в изрядно поношенном спортивном костюме.
    - Ага, сосед… Проходи!
    Я вошёл в знакомую по прежним посещениям кухоньку. Там всё оставалось, как и было раньше:  те же шкафчики по стенам, тот же стол, та же ванна.  Впрочем, почти так же, как и у меня.  Но с одним маленьким дополнением: прямо посреди стола красовалась едва початая трёхлитровая банка пива. А возле неё развалился пребольшой вяленый лещ. Не слушая никаких возражений, Юрий Иванович усадил меня за стол и первым делом налил мне кружку пива.  И только после этого поинтересовался о цели визита.
    - А вот Ольги-то дома и нет как раз, - огорчённо пояснил он. - Диплом у неё. Всё по подругам бегает. Чертежи всякие рисуют.
    Слово за слово, тем более что пиво славно развязывает языки, я рассказал Иванычу о том, что я хочу от Ольги.
    - А, Наташа…  как же, как же…  Интересная девчонка. Полностью одобряю твой выбор. Молодец, Потап! - Иваныч прихлёбывал пиво, блаженно прищурив глаза. - Ты это…  леща кусай.  Сам вялил.
    В общем, пришёл я домой ни с чем, если не считать запаха пива.  Ганс, сразу учуявший этот запах, демонстративно ушёл в комнату.
    -  Ну и как хочешь! - буркнул я ему вслед.
    Зашёл в кухню, распахнул окно и начал любоваться окружающим пейзажем. Хотя, особо любоваться было нечем - под окном бежала асфальтированная дорога с двумя-тремя недоростками тополями на обочине.  А прямо за дорогой, напротив окна, шёл глухой забор станции юннатов.  Некоторое оживление в пейзаж вносили изредка проезжающие машины.  
    «Вот бы авария сейчас сделалась… - несколько мрачновато подумал я. - Хоть посмотреть было бы на что. Но небольшая такая авария, -  тут же, впрочем, поправил я сам себя,  -   без жертв.  А мы с Гансиком поглазели бы».
    Но тут я вспомнил, что кот на меня нынче изволит обижаться.  А разве я не могу позволить себе пару кружечек пива?  Могу, конечно.  И нечего тут…  Кем он вообще считает меня – дополнением к интерьеру своей квартиры?  Ходит тут… божок и царёк… Надо бы с ним поговорить по-мужски, объяснить этой откормленной усатой морде, кто в доме хозяин. Но вспомнил я его, когда он был маленьким, и успокоился. Всё-таки он тут с самого рождения живёт. Значит, имеет право.
    В это время в дверь позвонили. Оказалось – пришли друзья. И всё пошло по давно накатанной программе:  вино, песни, разговоры за полночь и утреннее похмелье тоже. Правда, Ганс прекратил на меня обижаться и под утро лёг мне на голову. Так я и проснулся: с котом на голове. Молодец он у меня всё же!  Подлечивает иногда.  Я давно ещё читал, что некоторые кошки обладают лечебными свойствами. Умеют как-то забирать в себя отрицательную энергию. Так что мой котяра лучше всякого рассола и анальгина на меня действует. Поднявшись, я быстро подогрел чайник, привёл себя в порядок и, высадив чашечку кофе, помчался на работу. На планёрке я отчаянно зевал и морщился и, пока шёл «разбор полётов», откровенно скучал. Потом получили наряды: так, сегодня две поликлиники и зубоврачебный кабинет психоинтерната на Лечебной.  Вот с него и начну, благо он находится рядом с конторой.  Но сначала – святое.  Зайти к Вовке Розанову на партию в шахматы.  Вовка обслуживает областную больницу – ремонтирует там всё, что под руку попадётся:  начиная от хирургических столов и заканчивая сложнейшей электроникой в каких-то ненашенских аппаратах.  Он даже на планёрку не ходит, так как получать наряды ему нет необходимости.  Торчит у себя в кандейке, а заявки принимает по внутреннему больничному телефону.
    Розанов, как и ожидалось, сидел в кандейке на старом продавленном диване и читал «Таймс» на английском языке месячной давности.  
    - Ляпни чего-нибудь по-англицки!  - с ходу предложил я ему.
    - Я только читать умею, - в сотый, наверное, раз просветил меня Вовка. - Произношение у меня со школы хромает.
    - Ну, рассказывай тогда, чего пишут?
    - Как обычно, - пожал плечами Вовка. - Скандал в парламенте, скачок цен на топливо, битва между футбольными фанатами…  и, кстати, тут где-то про кота заметку видел.
    - Чего про кота пишут?
    -  Да где-то тут…  - мусолил Розанов газетные страницы. - Где-то, где-то…  а, вот!  В графстве Ланкашир – официально, между прочим, задокументировано – один кот у деда сорок четыре года прожил.
    -  Брешешь! - не поверил я.
    Тогда Вовка, чтобы, видимо, внести правдивость, сказал, что кота звали Билл, и что похоронен он со всеми почестями на кладбище для животных.
    - Да не может быть! - начал горячиться я.  - У них ведь обменные процессы и температура опять же…  Гонишь!  И где ты кладбища для животных видел?
    - Я-то не видел, - парировал Вовка, - а вот в Англии чего только нет.
    - Меня там нет, - буркнул я. - Я бы этому бумагомараке показал, как коты по сорок четыре года живут. Поплясал бы он у меня вместе с этим дедом липовым!  Захотелось славы чутка хапнуть…
    - «Таймс», между прочим, это не какая-нибудь жёлтая газетёнка. Там все материалы взвешенные и проверенные.
    - Да? - не сдавался я. - Как же – проверенные!  Я тоже могу сказать, что Гансику двадцать пять скоро стукнет.  Как проверишь?
    - Они же – джентльмены…  На слово верят.
    - А я – не джентльмен? - едва не задохнулся я от обиды и, хлопнув дверью кандейки, выкатился в подвал.
    Ну, что тут скажешь?  Ушёл в самых, что ни на есть, английских традициях – не попрощавшись.
    - Да какой же ты джентльмен к чёрту? -  донёсся до меня удаляющийся Вовкин голос. - Ты ведь не англичанин!  И к тому же экспертизы всякие существуют…
    Ага!  Не хватало ещё экспертизы устраивать, чтоб проверить англичанин я или нет.  Я могу быть джентльменом, вовсе и не будучи англичанином.  Если брать в широком, конечно, смысле слова.  Хотя, стоп!  Экспертиза, это, наверное, относится к коту.  Верней, к определению его возраста.  Вот ведь, как запутал меня дружок!  Я мысленно чертыхнулся и побежал в психоинтернат.  И только по пути вспомнил, что так и не попил у Вовки кофе и не сыграл с ним в шахматы.  Вот, как меня из себя вывела эта заметка!
    Придя после работы домой, я задумчиво посмотрел на Ганса.  Он, как ни в чём не бывало, ходил кругами возле моих ног и тёрся щекой о штанины.
    - Сколько тебе лет? - спросил я его.
    Кот, как и следовало ожидать, вразумительного ответа на вопрос не дал.  Тогда я начал вспоминать, когда же мне его принесли. Вышло, что три года назад.  Обычно кошки живут лет по тринадцать-пятнадцать. Причём год кошачьей жизни равен семи человеческим. Значит, Гансу уже двадцать один год по нашим, людским меркам.
    -  Двадцать один! - удивился я.  -  А ты ещё, друг, и в армии не был! Всё. Проходим курс молодого бойца.  Пора, морда, отдавать долг Родине.
    Сначала я соорудил для кота турник:  один конец валявки всунул в нишу на стене, а второй положил на шкаф.  Затем поднял Ганса и подвесил его передними лапами к валявке.  Убрал руки, и кот тут же грохнулся на пол.  Обиженно посмотрел на меня и задал стрекача под диван.  Той же валявкой я достал его оттуда и вновь повторил попытку.  Кот никак не хотел висеть на импровизированной перекладине.
    - Не хочешь…  -  констатировал я. -  Хорошо. Будем проходить полосу препятствий.  
    Достав из стенки книги, я разложил их по полу в виде лабиринта и загнал туда Ганса. Он сразу оттуда выпрыгнул и удрал в кухню. Тогда я вытащил из-за стенки здоровый лист фанеры, оставшийся после ремонта, и пристроил его поверх книг.  Притащил кота, отдал соответствующую случаю команду и начал подталкивать его, вынуждая начать упражнение.  Ганс упирался всеми четырьмя лапами, и никак не хотел лезть в книжные катакомбы.  Но я оказался упорным.  Всунув кое-как  «молодого бойца» в проход, быстро заложил отверстие стопкой журналов.  И стал ждать, чего будет.  А ничего и не было.  Кот по «полосе препятствий» ползти не хотел, и вообще – не подавал признаков жизни.  Как будто его там нет.  Я решил засечь время:  сколько может просидеть в книжных завалах «молодой боец».  Но тут пришёл Вовка Розанов.  И что приятно, не один, а с бутылкой портвейна.  Забыв совершенно о Гансе, мы забились в кухню и начали выпивать.  Вспомнил я о коте только после Вовкиного ухода.  Зайдя в комнату, обнаружил сдвинутый набок лист фанеры и совершенно пустую «полосу препятствий».  Видимо, Ганс так и не полез по лабиринту, а просто-напросто снова выпрыгнул, несмотря на крышу.  Негромко чертыхаясь, я начал собирать на место книги.  Потом позвал Ганса.  Тот не отзывался.  Перерыв всё в квартире, я кота так и не нашёл.  Скорей всего, как уже было год назад, он вылез через форточку на карниз и сбежал на балкон к соседям, благо до их балкона всего полметра.  Вздохнув, я напялил кроссовки и накинул курточку:  нужно идти в соседний подъезд – вызволять с балкона Ганса.  Жалко, всё-таки, эту морду.  Внезапно, прямо над ухом, резко прозвенел звонок.  От неожиданности я чуть было не подпрыгнул.  Кого ещё принесло?  Открыв дверь, я застыл, как вкопанный.  На пороге стояла Наташа с Гансом на руках, а из-за её плеча выглядывала Ольга Смирнова.  Увидев меня, Ганс попытался, было, вырваться из Наташиных рук, но та держала его крепко.
    - Вот, во дворе бегал, - пояснила Ольга. - Я знаю, что ты его не выпускаешь гулять, ну и удивились.  Наташка его словила, а то ко мне он вообще подойти не захотел.
    - А к Наташке захотел?
    -  Он ведь меня уже знает немного,  -   потупилась Наташа.    -    Если он мне позволил погладить себя в тот раз, то, наверное, запомнил.
    - Вы в кухню, в кухню…  -   внезапно опомнился я.    -    Нечего на пороге стоять.
    Быстро раздевшись, я посадил на газовую плиту чайник.  Наташа сидела на табурете у холодильника, всё так же, не выпуская из рук Ганса.
    - Вряд ли он запомнил тебя,  -   начал просвещать я подружек.    -    У кошек, вообще-то, память короткая.  Они больше к жилищу привязаны, чем к человеку.  Хотя, хозяина узнают.  Или, может, не хозяина?  Может, они наши хозяева?  Мы их ублажаем, кормим, прихотям всяким потворствуем…
    Тут я почувствовал, что с Розановского портвейна меня сейчас затащит в такие дебри философствований…  Лучше не надо.
    -  Вероятно, ему твой запах понравился,  -   предположил я.
    Ольга, стоявшая у подоконника и курившая в форточку, тут же принюхалась к подружке.
    -    А чо, нормальный «дезик».  Спокойный такой запах.  А кстати…  отец говорил, что ты забегал недавно.  Что-то надо было?
    - Да так, мелочи.
    - Потап, ты нам травки заваришь?  -   попросила Ольга.    -    Фирменной, как в тот раз…
    Я кивнул и открыл дверцу шкафчика, где у меня хранился сбор разнотравья.  Каждую весну я в деревне собирал какие-то травы:  молоденькую крапиву, зверобой, щавель, почки слив и вишен, лист смородины и черники, цвет липы и яблони.  Потом всё это дело у меня сохло на поветях в бабушкиной избе.  Зато зимой я мог себе позволить заварить в ковшике ни на что не похожий зелёный напиток.  Он был терпким и непонятным.  Иногда ещё я бросал в кипящее месиво щепотку цейлонского чая.  Выпивая как-то раз у Юрия Ивановича, я загорелся мыслью угостить соседей таким «чайком».  Сбегав домой, я принёс заветный мешочек и заварил сбор.  Иванычу это не больно понравилось, и он даже обозвал напиток «бодягой», а вот Ольга и её мать Галина Николаевна моим варевом остались весьма довольны…
    -    Травки?..  -   Наташа недоумённо посмотрела на меня с Ольгой.    -    Вы что, наркоманы?
    -    Естественно!  -   радостно отозвался я от плиты.
    -    Травку  курят, а не заваривают,  -   неожиданно проявила компетентность Ольга.    -    А у него там крапива, зверобой, да ещё лабуда всякая.  Вкусно!
    Ганс, наконец, вырвался из Наташиных объятий – глупый, что он понимает?..  мне бы на его место! – и тщательно обследовал свою миску под раковиной.  Как и следовало ожидать, в ней давно было хоть шаром покати.  Заглянув в холодильник, я обнаружил там шматок колбасы.  Отлично!  На, лопай.  Питайся!
    Через десять минут фирменный «чаёк» был приготовлен.  Я разлил его по чашкам.
    -    Пробуйте.  Я назвал его «Эликсир колдуна».  Взвар нужно пить, пока он горячий.  Когда остывает – совершенно не тот вкус выходит.
    Наташа с опаской отпила маленький глоточек.  Тут же скривилась:  то ли от вкуса, то ли от того, что он был слишком горячим.
    -    А сахару туда можно добавить?  -   робко попросила она.
    -    Пей давай,  -   пробурчала, не отрывавшаяся от чашки, Ольга.    -    Когда ещё такой и попробуешь?  А сахаром только испортишь всё.
    Ай, да Ольга!  Зрит, что называется, в корень!  Сразу просекла тему.  Ганс тем временем доел колбасу и степенно удалился в комнату.
    -    Спасибо, девчонки, за поимку особо опасного кота,  -   сообразил я, наконец-то, поблагодарить подружек.    -    Я бы его до ночи искал.
    -    А чо сбежал-то?  -   поинтересовалась Ольга.
    -    Да так…  -   неопределённо ответил я.  Не будешь ведь рассказывать им о том, как я устроил для кота «учебку».    -    Весна.
    Через некоторое время девчонки засобирались домой.  Я понял, что это шанс.  Мне просто было необходимо побыть наедине с Наташей.  Это счастье, что сегодняшним вечером она была без своей рыжей подружки.  Как оказалось, жила она не очень-то и далеко:  в соседнем районе.  Всего-то полчаса неторопливой ходьбы.  На улице оказалось чуть сыро:  дождь, не дождь, а какая-то мокрая взвесь, пронизывающая буквально весь воздух.  Кончики Наташиных волос тут же заблестели под фонарями, словно искусный ювелир прикрепил непостижимым образом на каждый волосок крохотный алмаз.  Я шёл и любовался её точёным профилем, её небольшой стройной фигуркой, её алмазными волосами.  Но дальше молчать было уж и вовсе неудобно.  Тогда я снова понёс какую-то несусветную околесицу про Ганса.  Наташа молча слушала, а затем как-то грустно улыбнувшись, сказала:
    -    Ты всё сочиняешь.  Я специально купила атлас кошачьих пород.  Никаких басё там нет…
    Я буквально остановился на месте.  Вот как!  Она не поленилась купить кошачий атлас, чтобы проверить мои слова.  Ну и кино!
    -   Более того,  -   продолжала девушка,  -   я заглянула в словарь и выяснила, что Мацуо Басё – один из средневековых японских поэтов…
    -    Наташа…  -   несмотря на сырость в воздухе, я почувствовал, как язык прилип к гортани.  Сейчас самое время хоть чем-то прополоскать горло.  Но, как назло рядом не случилось ни одного киоска, которые, когда не надо, так и путаются на каждом шагу.  Я облизал зачем-то совершенно сухим языком губы.  Почувствовал, что слизнул с них капельку влаги.    -    Наташа…  -   треснувшим голосом повторил я.    -    Конечно, я всё придумал,  -   тут, как раз кстати, я узрел притаившуюся возле одного из деревянных домиков колонку.  Подскочив к ней, сильно даванул на ручку.  Но вода потекла тоненькой струйкой.  Ну, ничего!  Мне и этого напора вполне хватило, и я жадно припал к такой вкусной и немного ломящей зубы, чуть отдающей хлоркой, воде.    -    Ну и что, что придумал?  Зато повеселил вас.  И к тому же заставил тебя в словарь сползать.  Ты хоть теперь при случае сможешь где-нибудь блеснуть эрудицией:  а, Басё…  как же, читали!  Худо ли?  К тому же ты познакомилась с Гансом.  А он с плохими людьми не знакомится.  Значит,  -   сделал я вывод, заканчивая свой вдохновенный монолог,  -   ты хороший человек!
    Наташа шла по тротуару и опять же, немного грустная улыбка скользила лёгкой тенью по её губам.  
    -    А прочитай что-нибудь из Басё,  -   неожиданно попросила она.
    -    Праздник встречи двух звёзд.  Даже ночь накануне так непохожа на обычную ночь!  -   незамедлительно откликнулся я.
    -    Красиво…  -   Наташа остановилась и впервые, пожалуй, посмотрела мне в глаза.
    Меня тут же обдало волной сухого жара.  Её глаза…  на что были похожи её глаза?  Не могу сказать.  Был бы здесь Басё, вот он, наверное, смог бы отыскать сравнение.  А мне ничего, кроме того, что её глаза были похожи на две капельки серой ртути, в голову не приходило.  Да нет же!  Какая к чёрту ртуть?!  Лесные озёра?  Нет…  Кусочки осеннего неба, спустившиеся на землю?  Не могу подобрать аналога.  Как беден наш язык!  Хоть он «великий и могучий».
    -    Холод пробрал в пути.  У птичьего пугала, что ли, в долг попросить рукава?..
    Наташа неожиданно взяла меня под руку.  Стало необъяснимо тепло и уютно, словно на улице не промозглый весенний вечер, а жаркая июньская ночь.
    -    Продолжай,  -   попросила она.
    -    Снежный заяц – как живой!  Но одно осталось, дети:  смастерим ему усы…
    Я шёл, ведомый под руку, будто маленький мальчик, и читал, читал ей эти изумительные хокку Басё.  Совершенно не замечал дороги, не понял, как оказались возле её подъезда, и даже не понял, где находится её дом.
    -    А вот моё окно,  -   махнула Наташа рукой в сторону ряда окон на первом этаже панельного дома.
    Я стоял и тупо пялился на тёмные оконные глазницы.  По правде сказать, так и не понял, которое же из этих окон её.  Но, впрочем, это и не важно.  Тут я вдруг некстати вспомнил Ганса.  Сидит, поди, у дверей в прихожей, ждёт хозяина, а хозяин чёрт-те где шляется…
    -    Чего загрустил, Потап Сергеевич?  -   вкрадчиво поинтересовалась Наташа.
    -    Ганса вспомнил,  -   буркнул я.    -    Грустит, однако…
    Наташа легонько засмеялась.
    -    Не грусти.  Я завтра зайду вас проведать!
    Сказав это, она чуть дотронулась до моей руки, и её проглотила темнота подъезда.  Спустя минуту в одном из окон колыхнулась занавеска, и я уловил краем глаза прощальный взмах руки.  А может, это только почудилось?  Я знал, что мне нужно идти домой, но не мог стронуться с места.  Медленно потащил из кармана курточки сигареты.  Закурил.  А в голове ворочалось, переваливаясь с боку на бок, совершенно неуместное, но такое любимое мною хокку:
                                          

Александр Ломковский