Литературный конкурс. 3 тур

О себе.
В 1987 году окончил ГИТИС (театроведческий факультет). Член Союза журналистов России. Издатель и главный редактор газеты "Третье сословие" (1994-2002). Публиковался в городских и областных газетах и журналах. Имею ряд публикаций в "Российской газете" и в газете "Коммерсант". В данный момент работаю начальником отдела по зарубежным связям коммерческо-правовой фирмы "Фаворит плюс". Возобновляю издание двух газет - информационно-рекламной совместно с фирмой "Фаворит плюс" и газеты для подростков при Дворце творчества детей и молодежи (г. Ангарск)

СОЧИНИТЕЛЬ СНОВ
комедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Илья Обломов, intelligentmen, неопределённых лет.
Полина, молодая, обворожительная женщина.
Ксюша, 20 лет.
Андрей, 40 лет.
Наташа, 45 лет.
Георгий, царь Великой Страны Каламбурия. Молод, полон сил.
Гарик, шут, преклонных лет.
Лев Львович Штопаный, в солидных летах, начальник полиции.
Курирует Дом Малого Блуда.
Политик, лидер народной партии «Миру-мир, война-войне».
Иван Крик, казначей. Курирует тюрьму «Белое крыло».
Беня, палач, по совместительству судья, прокурор, адвокат.
Цветущий мужчина, артистическая натура. Пишет стихи.
Адам, юродивый, состоит на службе в особом отделе полиции.
Поэт.
Адольфио, главврач психиатрической клиники «Душечка». Полковник в отставке.
Акакий Парамоныч, Пафнутий Тимофеич, пациенты клиники «Душечка».
Первый экс-министр, Второй экс-министр, пациенты клиники «Душечка».
Азазелло, хозяин Дома Большого Блуда. Большой театрал. Ставит в театре при клинике
спектакли.  
Габиоло, хозяин  Дома Малого Блуда. Вор в законе. В международном розыске.
Казимир Вольфович Колоб (Колобок), правая рука Габиоло, народный заступник, член
народной партии «Миру-мир, война-войне».
Гришка, народный умелец.
Иосиф Херц, купец.
Сёма, вор-карманник.
Емеля, Федя, Степан, революционеры.
Ванюха, мужик с гармошкой.
Половой, работает в кабаке, член народной партии «Миру-мир, война-войне».
Медсестра, работает в психиатрической клинике «Душечка», из сочувствующих.
Маня, лидер профсоюза проституток.
Лиза, Зина, Рита, проститутки Дома Малого Блуда.
Джон, Курамура-сан, Джун-Джин-Джан – послы дружественных стран.
Первый беспризорник.
Второй беспризорник.
Третий беспризорник.
Первый скоморох.
Второй скоморох.
Глашатай.
Стража.
Санитары.
Официанты.
Дворничиха.
Клава, Нина, дед Пахом, Тимофей, мужики, бабы, нищие – несознательный элемент.

Роли Ильи Обломова и Поэта может исполнять один актёр.
В центре сцены –  огромный диван, невероятных размеров  лежак, который в течение спектакля будет принимать самые различные конфигурации – этакий трансформер. Здесь не только спит Обломов, здесь Георгий  и Габиоло  играют в карты, Штопаный, Политик и Колоб общаются с проститутками. В этот диван вмонтировано устройство, которое выбрасывает из постели небольшую платформу в виде квадрата, которую Беня использует в производственных целях. Это и плаха  и стол, за которым он  перекусывает. Стол обязательно покрывает салфеткой. В финале Азазелло на диване соберёт артистов на репетицию спектакля. Через эту постель время от времени ходят Беня  и Адам –  постель-проходной двор, постель-помост, постель-сцена. Слева и справа от дивана  две надписи: Дом Большого Блуда и  Дом Малого Блуда. В дальнейшем последний поменяет вывеску и будет называться  Дворец Романтических Свиданий.
Рядом с диваном  – журнальный столик и кресло. Невдалеке письменный стол. Некоторое время сцена пуста. Звонит телефон. Никто не подходит к аппарату. Работает автоответчик: «Илья, привет. Это Даша. Когда ты вспомнишь обо мне, нехороший. Я так  соскучилась по тебе. Позвони мне, я так хочу тебя увидеть, я так хочу тебя…» Слышно как кто-то открывает входную дверь. На пороге Обломов, с пакетом в руке,  и Полина, которую он пропускает вперёд. У женщины в руках букет хризантем. Вновь звонит телефон. Обломов к аппарату не подходит, работает автоответчик: «Илья, ты ещё там копыта не отбросил? Если живой и можешь доползти до кухни, глотни  рассолу,  помогает».   

О б л о м о в. Да пошёл ты… благодетель!
П о л и н а. Кто это?
О б л о м о в. Да так, один мужик сердобольный.  
П о л и н а. Илюша, я еле жива.
О б л о м о в. Да, жара сегодня.
П о л и н а. Бабье лето, что ты хочешь.
О б л о м о в. Проходи. Отдохни. (Идёт на кухню с пакетом.) Полина, я сейчас. Душ только приму.

Полина проходит в комнату, садится в кресло. Смотрит на цветы, на мгновение подносит их к лицу.  Обломов  уходит в ванную комнату.  Женщина смотрит по сторонам, по всей видимости, в поисках вазы. Через некоторое время Обломов  появляется с полотенцем в руках, вытирает голову. Другое полотенце на бёдрах, проходит на кухню, возвращается с бутылкой и фужерами в одной руке и блюдцем в другой,  на котором лежат  дольки  яблока и шоколада.

П о л и н а. А у тебя помельче посуда имеется?  
О б л о м о в. В этом доме не пьют из мелкой посуды.
П о л и н а. Почему?
О б л о м о в. Плохая примета.
П о л и н а. Что за примета?
О б л о м о в. Когда пьёшь из мелкой посуды на утро голова дурная.
П о л и н а (улыбается). Да что ты говоришь? Не замечала.

Обломов ставит бутылку и фужеры  на журнальный столик, который стоит невдалеке от дивана.

(Протягивает цветы). Илюша, поставь, пожалуйста, в вазу.
О б л о м о в. Ты, знаешь, ни напёрстков ни вазы в этом доме нет.
П о л и н а. Почему?
О б л о м о в. А какой в них смысл? Из них неудобно пить.
П о л и н а. Вот даже как?  
О б л о м о в. Сейчас что-нибудь придумаем.

Обломов уходит с цветами на кухню. Через некоторое время выходит с трёхлитровой банкой, в которую водрузил букет.

П о л и н а. О! А вы, сударь, эстет.
О б л о м о в. А ты как ты думала?! Здесь малосольные огурчики были. Соседка подкармливает.
П о л и н а. А сколько соседке лет?
О б л о м о в. Лет семьдесят. Но бодрая старушенция.
П о л и н а. А ты питаешь слабость к бодреньким старушкам?
О б л о м о в. Нет, я питаю слабость к огурчикам бодреньких старушек.
П о л и н а. И к рассолу, как я поняла.
О б л о м о в. Да, есть такая слабость… Извини, я не предложил. Может, душ примешь?
П о л и н а. Да, было бы не плохо. А то меня уже штормит.
О б л о м о в. Ну давай, только не долго.
П о л и н а. Пару минут. (Женщина встаёт, подходит к дивану, снимает юбку, она у неё распашная, кусок материи, замотанный вокруг бёдер, расправляет, аккуратно и не спеша кладёт на край дивана, расправляет блузку, и идёт в ванную комнату). Илья, у тебя сорочка найдётся?
О б л о м о в (смотрит на неё, вздыхает). Ах, какая женщина…
П о л и н а (поворачивается к нему). Илья.
О б л о м о в. Для тебя у меня всё найдётся.
П о л и н а. Если тебя не затруднит…
О б л о м о в. Хорошо, принесу.

Он наливает в фужеры  коньяк. Немного себе, немного Полине. Берёт фужер, смотрит на коньяк, пригубляет, вновь смотрит на фужер, отпивает, закусывает долькой яблока.  Вновь наливает себе, но уже больше. Встаёт, подходит к дивану, смотрит на её юбку. Идёт в глубь комнаты, достаёт из шкафа махровое полотенце, белую сорочку  и  несёт Полине в ванную комнату. Стучит в дверь.

Мадам, к вам можно ворваться?
П о л и н а. Ворвитесь.

Открывает дверь и входит.

О б л о м о в. Пойдёт такая?
П о л и н а. Да, конечно.
О б л о м о в. Я вот сюда повешу.
П о л и н а. Ага… Ну, Илюша. Погоди. Погоди, милый.
О б л о м о в. Не хочу годить.
П о л и н а. Я вся мокрая. Давай потом…
О б л о м о в. Так это же здорово.
П о л и н а. Илья, я хочу принять душ... Милый, я хочу быть чистой и свежой… Илья.
О б л о м о в. Хорошо. Но только побыстрей.
П о л и н а. Пять сек.

Обломов возвращается в комнату, садится на диван. Потом встаёт, включает музыкальный центр, доносятся страстные латиноамериканские ритмы. Вскоре появляется Полина в  мужской сорочке, идёт закатывая рукава. Волосы разметались по плечам. Идёт, как по подиуму.

О б л о м о в. Мадам, вы бесподобны! Мадам… нет предела моей печали, когда я, расставаясь с вами, провожая вас тихим взглядом, думаю, думаю только о вас…
П о л и н а (с ногами забирается на диван).  Говори, говори, что ты замолчал? Мне так приятно…
О б л о м о в. Да это так – бред графоманский… (Смотрит на неё). Полина, нет слов. Только один восторг: о-о-о-о-о!..
П о л и н а. Нет, не так о-о-о-о! (Берёт тоном выше.) А о-о-о-о-о!!!
О б л о м о в (берёт высокую ноту). О-о-о-о-оу-у-у-у!!!
П о л и н а. О, это другое дело.
О б л о м о в. Это призывный гортанный крик марала, так он подзывает самку.
П о л и н а. Похоже. Правда, я никогда не слышала как марал подзывает самку, но крик настоящего самца.   
О б л о м о в. Спасибо, дорогая! Хоть ты оценила мои потуги.
П о л и н а. Кроме призыва ты больше ничего не хочешь мне сказать.
О б л о м о в (протягивает фужер). Держи.
П о л и н а. Держу.
О б л о м о в. До дна и без разговора.
П о л и н а. О, ты переоцениваешь мои возможности.
О б л о м о в. До дна, я сказал.
П о л и н а. Где-то я уже это слышала.
О б л о м о в (мягче). Ну давай, за встречу.
П о л и н а. С удовольствием. (Пригубляет.)
О б л о м о в (делает пару глотков, некоторое время смотрит на неё). Ну что, бродяга, окончательно вернулась? Потянуло на родину?
П о л и н а. Родина? Да какая там родина? Приехала отлежаться, а там снова рвану.
О б л о м о в. Куда?
П о л и н а. Туда, где нет долгих проводов… нет слёз расставаний… где тебя не понимают, но и не достают вопросами о том, как ты живёшь…
О б л о м о в. А как ты живёшь?
П о л и н а (улыбается). Не доставай. Лучше спроси: с кем я живу?
О б л о м о в. С кем ты живёшь?
П о л и н а. С кем только не живу.
О б л о м о в. Хорошее начало.
П о л и н а. Обычно хорошее начало завершается плохим кончало.
О б л о м о в. Очередной каламбур?
П о л и н а. Нет, жизненный опыт.
О б л о м о в. Прекрасный тост. Ну, давай за жизненный опыт.
П о л и н а. Ни в коем случае. Что за него пить?   
О б л о м о в. А ты заматерела. Опыт общения с мужчинами не проходит даром. В тебе появилась какая-то загадка.  
П о л и н а. Ямщик, не гони. Какая загадка? Давай лучше выпьем…
О б л о м о в. За женщину-загадку.
П о л и н а. Банально и пошло. Придумай что-нибудь поновей.
О б л о м о в. Ну если только ещё раз крикнуть маралом и в этот крик вложить всю душу одинокого мужчины…
П о л и н а. Вот только про одинокого мужчину не надо, Илюша.
О б л о м о в. Как скажешь.
П о л и н а. Ну, вздрогнули. (Пригубляет и берёт дольку яблока)
О б л о м о в. За тебя! (Выпивает.)

Вновь звонит телефон. И вновь на автоответчик записываются слова: «Илюша. Я умру без тебя. Позвони».

О б л о м о в.
                        Я умру без тебя, позвони.
                        Если слышишь меня, то откликнись.
                        Я забуду других, только ты –
                        Мой желанный, загадочный витязь.

П о л и н а. Чьё это?
О б л о м о в (пожимает плечами). Экспромт.
П о л и н а. Когда-нибудь и я захочу тебя увидеть, позвоню, наивная, а ты на мои слова произнесёшь какой-нибудь экспромт. А здесь будет сидеть другая и, как собачонка, преданно смотреть на тебя.
О б л о м о в. А ты не звони, ты приезжай сразу.
П о л и н а. А для чего у тебя телефон?
О б л о м о в. Чтобы поддерживать связь с миром.
П о л и н а. Но ты не откликаешься. С тобой хотят поговорить.
О б л о м о в. Но я не хочу. Я общаюсь выборочно и то, когда сам звоню. А это всё шелуха. Знаешь, от семечек такая шелуха летит в глаза.
П о л и н а. А ты не подставляй глаза.
О б л о м о в. А я и не подставляю. (Разливает коньяк).
П о л и н а. Илюша, а ты совершенно не изменился.  
О б л о м о в. Некому менять. Давай вот лучше… (Подаёт Полине фужер.)

Выпивают.

О б л о м о в. Бери яблочко.
П о л и н а. Ага. (Берёт дольку яблока, смотрит в сторону письменного стола). Слушай, я смотрю у тебя какие-то забойные подсвечники?
О б л о м о в (оборачивается к письменному столу, где стоят два подсвечника). А, да. Не поверишь, я когда-то за них выложил сумасшедшие деньги.
П о л и н а (встаёт и идёт к столу). Где ты такое чудо приобрёл?
О б л о м о в. Да в одной антикварной лавке. У Бориса Самуилыча.
П о л и н а. Кто такой?
О б л о м о в (говорит на еврейский манер). Вы не знаете Бориса Самуилыча? Тогда что вы вообще знаете об этой жизни. Они не знают Бориса Самуилыча.
П о л и н а (в тон ему). Нет, мы не знаем Бориса Самуилыча.
О б л о м о в. Я вам сочувствую, мадам. Эти подсвечники мне достались почти задаром, как говорил Самуилыч.
П о л и н а. Ну ты же сказал, что выложил сумасшедшие деньги.
О б л о м о в. Да мало ли что я могу сказать. Что значат мои копейки перед этим чудом времён Оноре де Бальзака? Самуилыч уверял меня, что их в Питере оставил сам Бальзак, когда приезжал к Эвелине Ганской.
П о л и н а. Да ты что?
О б л о м о в. Да. Ты представляешь, это свидетели его гениальных творений. Да врал, конечно. Но как убедительно. Артистически. С придыханием в нужных местах. Вот и польстился, купил.
П о л и н а. И что?
О б л о м о в. Да ничего. Вечером зажигаю, сажусь и работаю.
П о л и н а. И написал уже что-то великое?
О б л о м о в. Как ты угадала? Да. Называется «Великая Страна Каламбурия». Бред параноика в 15 снах.
П о л и н а. Вот это да! А почитать дашь?
О б л о м о в. Да вон, на столе лежит.  
П о л и н а. Почитаем, почитаем.
О б л о м о в. Почитай, почитай.  
П о л и н а. Илюша, давай зажжём свечи. (Умоляюще.) Ну, пожалуйста. Ужин при свечах. Обалдеть!
О б л о м о в. Правда, далеко не ужин, но что не сделаешь для любимой женщины. (Идёт на кухню. Выносит шесть свечей и спички. Вытаскивает из гнёзд огарки, вставляет свечи в гнёзда подсвечника, переносит на журнальный столик, зажигает.)
П о л и н а (идёт к двери, выключает свет). О-о! Божественно! (Возвращается к дивану, забирается на него с ногами.)
О б л о м о в. Почти на всю ночь хватает.  
П о л и н а. Свеча горела на столе, свеча горела… Ты знаешь, я всё представляла как мы встретимся. И заранее расписала, что, как приеду, позвоню тебе, скажу, встречай, дорогой…
О б л о м о в. А ты знаешь мой телефон?
П о л и н а. У меня в записной есть твой старый. Но это не важно, я бы всё равно разыскала  тебя. Погоди, не мешай… Потом приду к тебе, приму душ…
О б л о м о в. Нет, сбросишь юбку, примешь душ…
П о л и н а. (улыбается). О, да! Как же я пропустила. Самый главный момент обольщения: сниму юбку, покручу попой перед тобой, я покрутила попой?
О б л о м о в. Покрутила.
П о л и н а. Приму душ, обязательно одену твою сорочку и ничего более. Буду сидеть и тебя совращать.
О б л о м о в. Чем? Голыми коленками?
П о л и н а. Не только.
О б л о м о в. Но я пока вижу только (оценивающе) хорошие ножки.
П о л и н а. Но погоди, дойдёт и до десерта.
О б л о м о в. Может, не надо? А то объемся сладкого.
П о л и н а. Да я и не настаиваю.
О б л о м о в. А ты не меняешься.
П о л и н а. Да, я тоже не меняюсь. А зачем?.. Нет, всё же Бог есть на свете.  Получилось так, как я и не мечтала.  Получилось ещё круче. Как мы могли с тобой встретиться в огромном городе? Как, Илюша?
О б л о м о в. Просто я очень хотел тебя увидеть.
П о л и н а. Очень-очень?
О б л о м о в. Очень. Ты просто не представляешь, как я соскучился по тебе.
П о л и н а. Обманываешь.
О б л о м о в. Нет, не обманываю…  Может это возрастное?
П о л и н а. То есть?
О б л о м о в. Это обычно возникает, когда мужчина уже построил дом, разбил свой вишнёвый сад, вырастил детей – оглянулся вокруг – ску-ука смертная. Рядом чужая женщина, так и не
ставшая родной. Дети, ради которых он жил и терпел семейный ад, эти маленькие деревца, вымахали. Весь мир стал другим, а он один-одинёшенек на свете.
П о л и н а. Ну что так печально?
О б л о м о в. Да дай мне себя пожалеть.
П о л и н а. Больше некому?
О б л о м о в. И некому да я и не позволю никому себя жалеть. (Вновь наливает коньяк.)
П о л и н а. Ой, мне чуть-чуть. Я уже хороша-хороша.
О б л о м о в. Так это же прекрасно, сейчас и возьмём тебя тёпленькую.  
П о л и н а. Тёпленькая – это значит никакая. А у меня горячая кровь.
О б л о м о в. Не сомневаюсь… Скажи-ка мне, как бывшая студентка медицинского…
П о л и н а. Умоляю, не надо - я всегда по жизни бывшая…
О б л о м о в. Не скромничай, скромность уже не украшает человека.
П о л и н а. Я знаю.
О б л о м о в. Для меня ты всегда настоящая.
П о л и н а. Ну, спасибо, Илюша, утешил. Так что тебе сказать?
О б л о м о в. Последнее время, я чую, играет во мне шиза. Да так круто играет. Какие-то странные видения приходят. А когда сплю – сны  не сны, а какие-то политические шоу. Жуть… И это не всегда, когда любит поэт. Жуть от этих снов, аж волосы дыбом встают и проснуться не можешь… Вот сейчас разговариваю с тобой и чувствую, отлетаю. И ты уже не моя любимая женщина…
П о л и н а (улыбаясь). А кто?
О б л о м о в. Не знаю. Например, постаревшая Ассоль. Не дождавшаяся своих алых парусов.
П о л и н а (серьёзно). Ну и?
О б л о м о в. Постаревшая, разуверившаяся во всех радостях мира...  Что ты загрустила?
П о л и н а. Да нет, ничего. Когда тебе говорят, что ты постаревшая, пусть даже и Ассоль, как-то становится не по себе.
О б л о м о в. Извини. Не хочешь быть Ассолью, будь Маргаритой…
П о л и н а. Как скажешь. А ты Мастером?
О б л о м о в. А почему бы и нет?
П о л и н а. Да, по-моему, коньяк не только мне, но и тебе уже врезал по мозгам (тянется к сумочке, достаёт пачку сигарет, извлекает одну, закуривает.). В этом доме можно курить?
О б л о м о в. Тебе можно всё.
П о л и н а. Спасибо. А пепельницу можно?
О б л о м о в. Зачем? Давай по-студенчески, в кулёк.
П о л и н а. При свечах – в кулёк? Обломов, ты извращенец. Принеси, пожалуйста, пепельницу.
О б л о м о в (встаёт и идёт на кухню). Тебе какую, из горного хрусталя или обыкновенную?
П о л и н а. Из горного хрусталя.
О б л о м о в. Сейчас поищем… (через некоторое время) Что-то не найду. А, вспомнил, за холодильник завалилась. Не будем холодильник отодвигать?
П о л и н а. Да нет, не будем. И всё-таки жаль. Ну принеси хоть какую-нибудь.
О б л о м о в (выносит металлическую банку). Пожалуйста. Пепельница обыкновенная.
П о л и н а (рассматривает банку, читает). Ха! Килька в томате. Оригинально. Где ты достал такой раритет? Тоже у Бориса Самуилыча?
О б л о м о в. Ах, как мы умеем подкалывать.
П о л и н а. Да нет, я серьёзно… А ты не меняешься.
О б л о м о в. Я же тебе говорю – некому менять.
П о л и н а. Ах, да я забыла. Извини. А на что пьём? Ты позволяешь себе такой неслабый напиток.
О б л о м о в. А я ворую.
П о л и н а. Да ты что? Интересно. Вор-рецидивист?
О б л о м о в. Вроде того. Но только я ворую… мысли, чувства, страсти.
П о л и н а. Интересно. И много наворовал?
О б л о м о в. Да прилично. Сейчас перевожу французов.
П о л и н а. Да?
О б л о м о в. Заказало одно издательство. У них какой-то там проект, к какому-то юбилею, вот и о нас грешных вспомнили… Но, ты знаешь, временами крышу срывает.
П о л и н а. Да срывает, наверное, не от работы. Увлекаешься?
О б л о м о в. Да нет, что ты, я не увлекаюсь. Я не увлекаюсь, Полина, а конкретно пью. Кстати, а что это мы разговорились с тобой? Давай-ка, по маленькой пропустим.
П о л и н а. Я уже всё.
О б л о м о в. Ну смотри…(Выпивает). О чём мы говорили?
П о л и н а. О том, что ты пьёшь.
О б л о м о в. Пью? Кто пьёт?.. А, да.  И ты знаешь, вхожу в состояние удивительное. Начинаю разговаривать с ангелами.
П о л и н а. С ангелами?.. Ну что я тебе могу сказать, Илюша, как бывшая студентка медицинского – с ангелами ли, с чертями, всё равно… Белочка у тебя, дружище.
О б л о м о в. С какими чертями, какая белочка? Я общаюсь только с ангелами. Это мои соседи… Хотя мои соседи – далеко не ангелы.
П о л и н а (улыбается). Каламбур, бур-бур?
О б л о м о в. Каламбур… бур-бур. И что происходит за стенкой или в твоих мозгах, когда ты вспарываешь реальность своим языком, тебе неведомо…  И вообще я изобрёл новый вид писания книги.
П о л и н а. То есть?
О б л о м о в. Я её проговариваю вслух. Кто-то мне нашёптывает слова, а я их произношу.
П о л и н а. Ангел, наверное. В какое ухо шепчет?
О б л о м о в. Ты знаешь, не помню. Только чувствую откуда –то идут слова, слова, слова… Ах, да извини. Это из «Гамлета».
П о л и н а. Ты слышишь голоса?
О б л о м о в. Да. Только некому записывать за мной, а самому лень. И где мой Эккерман? Запил, наверное?
П о л и н а. Наверное.
О б л о м о в. Сволочь! Как я вас понимаю, Вольфганг Иоганнович…
П о л и н а. Илюшенька, что с тобой?
О б л о м о в. Что со мной?
П о л и н а. Тихо шифером шурша?..
О б л о м о в. Крыша едет не спеша. Но какая крыша? Зацени… Нет, всё же состояние удивительное. Ты выпадаешь из этой жизни, как птенец из гнезда, барахтаешься на земле. Тебя обступают чудовища и охватывает священный ужас. Я называю это эффектом Алисы, проваливающейся в кроличью нору… Только потом, когда крыша становится на место, так тоскливо.
П о л и н а. Дорогой мой, ты меня пугаешь.
О б л о м о в. Я всех пугаю. Потому и не хочу общаться ни с кем. По мне дурка… нет, как говорила моя тёща, бешеный дом плачет. Просто рыдает.
П о л и н а. Мама мия.  Ты что – в самом деле? Что с тобой?
О б л о м о в. Мне скучно, бес...
П о л и н а. Что?
О б л о м о в. Нет, нет, я ещё здесь. Я не ушёл. Я только готовлюсь.
П о л и н а. Хорошо. Готовься. Пообщайся пока с ангелами... (Встаёт с дивана.)  
О б л о м о в. Ты куда?
П о л и н а. Да хотела поставить чай.
О б л о м о в. Полина, какой чай? Садись.
 
Полина возвращается на место. Вновь звонит телефон. На автоответчик наговаривается текст: «Илья, привет. Где ты пропал? Я так тебя хочу. Ты слышишь, хочу-у-у! Привет рукам!»

О б л о м о в (смотрит на руки). Привет вам. О вас помнят.  
П о л и н а. Кто это?
О б л о м о в. Да так, одна из начинающих…
П о л и н а. Начинающих что?
О б л о м о в. Начинающих поэтесс.
П о л и н а. А как её зовут?
О б л о м о в. Её зовут Ксения. Ксюша. Удивительная девочка.
П о л и н а. В смысле таланта?
О б л о м о в. Да как тебе сказать? Да, конечно, талантлива, талантлива, бестия.
П о л и н а. И где же вы познакомились?
О б л о м о в. В университете, когда я ещё преподавал. Я ушёл в этом году.
П о л и н а. Почему?
О б л о м о в. Устал.
П о л и н а. Я смотрю, ты прямо на разрыв.
О б л о м о в. Да, на разрыв аорты!
П о л и н а. Но может быть, ты нужен кому-то?
О б л о м о в. Я всем нужен. Только мне никто не нужен… Кроме тебя.
П о л ю ш а. И Ксюши.
О б л о м о в. И Ксюши. Да при чём тут эта девочка?
П о л и н а (смотрит на огонь). Илюша, посмотри как красиво.
О б л о м о в (также смотрит на огонь). Да – это что-то необъяснимое… живое.
П о л и н а. Какая-то мистика. Мне нравится смотреть на огонь, потрескивают свечи, что-то вспоминается доброе, щемящее, из детства.
О б л о м о в. С огнём всё уходит из нас. Это душевная чистка.
П о л и н а. Не верю, до сих пор не верю. Сидим с тобой, болтаем. Всё как во сне. И эти бесподобные свечи. Может, я, правда, сплю?
О б л о м о в. Спишь.
П о л и н а. Тогда я не хочу просыпаться.
О б л о м о в. К сожалению, сны обрываются на самом интересном месте.
П о л и н а. Ой!
О б л о м о в. Что такое?
П о л и н а. Забыла совсем. Мне надо позвонить. (Встаёт.)
О б л о м о в. Вот и оборвался твой сон. На самом интересном месте.
П о л и н а. Нет. Я только позвоню и вернусь к тебе.
О б л о м о в. Это только так кажется, что вернёшься.
П о л и н а. Илюша, обещаю.
О б л о м о в. Кому же ты позвонишь? Другу?
П о л и н а. Да нет, подруге.
О б л о м о в. Тебе мало меня?
П о л и н а. Илюша.
О б л о м о в. Вообще, кто кого обольщает? Я не отпускаю тебя сегодня никуда.
П о л и н а. А я разве куда-то ухожу?
О б л о м о в (наливает немного в фужер коньяка). За тебя, милая моя!

Выпивает.

П о л и н а. Спасибо, Илюша. (Целует его.)
О б л о м о в (обнимает её, вдыхая запах её волос). Как ты пахнешь. Горная речка ранним утром. Восходит солнце и мир проснувшийся заявляет о себе всеми мыслимыми звуками, шёпотом и дыханием.
П о л и н а. О-о! Я потрясена! Что же мне сказать в ответ?
О б л о м о в. Ничего… Кстати, как тебе «Фламинго»?
П о л и н а. Неплохой ресторанчик. Приличная кухня, достойная публика. Илюша, мне нужно позвонить.
О б л о м о в. Кому?
П о л и н а. Подружке.
О б л о м о в. А, ну да. Я, надеюсь, это будет недолго.
П о л и н а. Нет, не долго.  
О б л о м о в. Мне будет не хватать тебя. Но если ты всё же позвонишь ему…
П о л и н а. Да ей, ей, дурашка…
О б л о м о в. Но я буду скучать.
П о л и н а. Я буду рядом. (Идёт к телефону походкой манекенщицы, берёт трубку и идёт на кухню.)
О б л о м о в (провожая её взглядом) О-о-о! Мадам, вы что со мной делаете?
П о л и н а (смёется). Ах ты, какой заводной. Я скоро, любимый!
О б л о м о в. Ну уж постарайся, постарайся. (Пауза.) Я начинаю создавать мою книгу. Её вербальный вариант. Слушай этот бред белогорячечного идиота. Я не могу удержать этот поток слов в себе. Он вырывается из меня помимо моей воли. (Наливает себе немного коньяка и пригубляет. Закусывает долькой яблока и шоколада. Идёт с фужером к креслу, садится в него). Ты меня слышишь?…
П о л и н а (из кухни). Слышу, мой дорогой, слышу!
О б л о м о в.  «Слышу», донеслось до него откуда-то издалека. Словно не было минуту назад с ним прекрасной незнакомки, остался только кусок материи, да ещё воздух, напоённый запахом её дорогих духов... Наверное, также когда-то возлюбленная Микеланджело, оставив художника, выпорхнула из мастерской на несколько мгновений поговорить о делах земных со своей подругой, а Мастер тем временем набросал несколько строк, которые обозначились маленькой планетой в духовном космосе человечества…  Это небольшая прелюдия, как ты понимаешь. Что же он мог написать? Великий Мастер. Как ты думаешь?... А написал он вот это:  

Молчи, прошу, не смей меня будить.
О, в этот век преступный и постыдный
Не жить, не чувствовать – удел завидный…
Отрадней спать, отрадней камнем быть.

(Пригубляет коньяк. Начинает декламировать, как провинциальный актёр)
Забыть, забыться, быть, не быть… какая, право, разница мне в этом.
Я полюбил твои виденья, жизнь. И на вопросы я не жду ответов…
«Отрадней спать, отрадней камнем быть»… (Поднимается из кресла, идёт к  дивану, садится,  ставит фужер на журнальный столик, обращается в зрительный зал ). Удивительное состоянье, я вам скажу, господа! Покой, который никто не нарушает ни шарканьем ног, ни бестолковой речью, ни откровеньями о жизни. Покой, как награда, ниспосланная небесами на утомлённую душу раба божьего Ильи Обломова, уставшего и коленопреклонённо застывшего в молитве перед Всевышним. Я, пожалуй, мог бы сочинить целую поэму о любимом занятии… Иногда сны бывают реальнее нашей выморочной жизни. В них ты себя чувствуешь более нужным, чем в этом… реалити-шоу. Здесь ты только мелочь в ряду такой же мелочи, которую рука Судьбы разбрасывает по зелёному сукну игорного стола. Кто на сей раз сорвёт этот банк?.. И пусть ты строишь дворцы на песке, они никогда не будут разрушены. Никто не посмеет этого сделать, потому как хозяин твоих снов только ты один. (Допивает коньяк. Ложится навзничь.) Да. «Отрадней спать, отрадней камнем быть…». Как точно сказано!.. (Приподнимается на локте, Полине). А помнишь у Марины Цветаевой есть строчки, которые я готов повторять без конца, потому как они про меня, грешного, бедного в чувствах и мыслях:

Восхuщенной и восхищённой,
Сны видящей средь бела дня,
Все спящей видели меня,
Никто меня не видел сонной.

И оттого, что целый день
Сны проплывают пред глазами,
Уж ночью мне ложиться – лень.
И вот, тоскующая тень,
Стою над спящими друзьями.

Это надо петь, потому что мысль, ограненная ножами страсти, требует не лепетания, но работы души. Первобытная страсть не знает обрубков слов, это всегда звук, мелодия, песнь… Все спящим видели меня, никто меня не видел сонным… Все спящим видели меня… Все спящим видели (Бормочет под нос.) Сейчас, немного мысли в кучу… И скажу, скажу… Скажу…  Скоро, скоро Алиса провалится в кроличью нору... Скоро. (Обломов засыпает).

Полина возвращается  в комнату, подходит к  спящему Обломову, накрывает его  пледом, берёт свой фужер с недопитым коньяком и пригубляет его. Вынимает из сумочки пачку сигарет, берёт одну, по всей видимости последнюю, сминает пустую пачку, закуривает, кладёт зажигалку в сумочку.

П о л и н а. Илюша, ты спишь? Илюша?.. Я только на минутку тебя оставлю. Можно?

 Допивает коньяк, берёт юбку  и идёт в ванную комнату. Вскоре слышно как щелкает замок входной двери.  
Некоторое время тихо. Слышно как подъезжает машина.  Доносится  песня «Владимирский централ» в исполнении Михаила Круга. Машина отъезжает, увозя с собой песню.  Звонят в дверь. Ещё и ещё раз. Позже начинают стучать в двери. Пауза. Вскоре с улицы доносятся крики мужчины: «Лом, хватит дрыхнуть. Вставай. Я тебе таких тёлок привёз! Лом, ты меня слышишь?» Вскоре и крики прекращаются. Тихо. Через некоторое время Полина возвращается, включает свет в прихожей, заходит  в комнату и подходит к дивану.

П о л и н а. Мяу, мяу, мой сладкий. (Негромко) Илюша, ты задремал? (Целует его). Просыпайся, малыш. Мама тебе вкусненького принесла. (Громче). Илюша, ты заснул? Илюша… (Обломов что-то мычит в ответ.) Илья, ну что за дела? Илюша! Ну вот она – любовь по-русски! (Идёт в ванную комнату. Выходит в халате. Идёт к столу, ищет рукопись пьесы, находит, ложится рядом с Обломовым, пытается ещё раз разбудить его.) Илья, ну ты уже достал! Ты встанешь или нет? Илюша. (Обломов что-то мычит в ответ.) Ну как всегда. Ты мне очень напоминаешь моего. Я как дура летела к нему, а теперь мы спим, нас не кантовать. Ну я тебе утром устрою. (Открывает рукопись, начинает читать.)

Затемнение.

Приёмная царя. Обеденное время. Внушительных размеров стол, заставлен блюдами с едой и бутылками с вином.  Во главе стола  сидит Георгий, на голове корона, сразу видно – царь. По сторонам  - Габиоло, Крик,  Адольфио, Азазелло, Беня, Политик, Колоб, Поэт.  За маленьким столиком сидят Гарик и Адам. Входит Штопаный. За ним  мужик в лаптях. Мужик держит в руках рулон бумаги.

Ш т о п а н ы й. Постой здесь.
 
Мужик остаётся стоять у дверей.

Г е о р г и й. Что сделал ты, мой генерал? Смутьянов изловил?
Ш т о п а н ы й. Да, государь. Бунтовщики в темнице.
Г е о р г и й (смачно обсасывает косточку). Что, снова о работе говорят?
Ш т о п а н ы й. О ней, проклятой.
Г е о р г и й. Вот бестолковое отродье. Что не живётся в покое да веселье? Пытаешься создать достойную им жизнь. Нет, им работу подавай. Не понимаю. А много ль нынче их?
Ш т о п а н ы й. С десяток будет.
Г е о р г и й. Маловато.
Ш т о п а н ы й. Прикажете – ещё добавим.
Г е о р г и й.  Да, добавь ещё полста голов.
Ш т о п а н ы й. Добавим.
Г е о р г и й.  И Ёську Херца не забудь. Поди уж заигрался в олигарха. Присаживайся. Видно не обедал?
Ш т о п а н ы й. Нет, мой государь.
Г а р и к. Добавь, добавь печали и расстройства.
Г е о р г и й. Гарик, ты что там бурчишь? Не выспался?
Г а р и к. Какой там сон у стариков? Но скоро выплеснется чаша, она полна уж до краёв.
Г е о р г и й. Не каркай, Гарик.
Г а р и к. Смотри, мой царь, чтоб не было беды.
Б е н я. Чувствую, прибавится работы топору. И много полетит голов.
А д о л ь ф и о. Да, Беня, дело к бунту. В нашем заведенье прибавилось наполеонов…
К о л о б. Не только в вашем. Дом Большого Блуда…
А з а з е л л о. Политика тут не при чём. Дом скорби – зеркало кривое. Вначале начинает там бурлить. Мозг воспалён и требует свободы. Он жаждет доказать свою причастность к событиям важнейшим в мире. И только лишь потом бацилла своеволья врывается в толпу и правит балом.
А д о л ь ф и о (Азазелло). Опять ты умничаешь, Азазелло? И кто ж на сей раз - Данте иль Шекспир?
А з а з е л л о. Один мудрец китайский – Фу Ду Бинь. Адольфио, классиков надо знать.
Г а б и о л о. Георгий, только скажи и  мои пацаны разбросают твоих бунтовщиков.
Г е о р г и й. Габиоло, сколько раз я тебя просил не портить мой народ. Бандиту не понять дел государя. Желают бунтовать – пускай бунтуют. Пусть всё идёт как прежде. Пусть палач для устрашенья масс - голов десяток бесшабашных срубит. Потребуется, он полста снесёт.
Б е н я. Снесу.
Г е о р г и й. Не сомневаюсь. Полиция пусть ловит бунтарей, юродивый сидит на рынке – общественное мненье изучает. Поэт его перетолкует на свой лад и нам преподнесёт. И все при деле. А я - смотрящий в этом беспокойном царстве.
Г а б и о л о. Смотрящий – ну-ну. А может, пацаны мои твово Емельку поймали бы и…
Г е о р г и й. Нет, пусть погуляет, ещё не время. Ведь кто-то ж должен на свободе быть и возмущать народ. Пусть наш Емеля, кукиш дрожжевой, людское тесто поднимает на бунт и всякий беспредел.

На мужика никто не обращает внимания. Он переминается с ноги на ногу.

К о л о б. К тому ж – он  диссидент. С таким мороки много. Начнёт он в иноземные суды прошения катать.
Г е о р г и й. Да, верно, Колоб.  
К о л о б. Вот если суд устроить показательный, а, Беня? Ты у нас судья иль не судья? Тогда мы рот заткнём всей иноземной братии.
Б е н я. Да что их там судить? Суди иль не суди, всё результат один. На плаху их!
П о э т. Но позвольте! Ведь человек не курица безмозглая, которую кухарка поймав, без сожаленья рубанет по шее. Ведь человек…
Г е о р г и й. Да, господа, прислушаемся к мудрому Поэту. Особенно в обеденную пору! (Смеётся.)  
К о л о б. Да, здесь я поддержу Поэта! Ну иногда бы надо устроить суд, ведь мы же не какая-то Лохляндия. А то всё топором да топором. А вдруг из них какой-нибудь мужик да не виновен, напраслину возвёл сосед, а ты – руби сплеча?
Б е н я. Такого не бывало. Всегда могу найти за что и почему.
П о э т. Да, это верно. Наш палач всегда найдёт за что и почему!
Г а б и о л о.  А может Емельяна мы на нашу девочку поймаем, как рыбу на наживку?
Г е о р г и й. Нет, Габиоло, это ж не Политик. Того легко на девочку словить, он заглотнёт на раз приманку эту, а Емельян наш не таков.
П о л и т и к. Как что про девочек, так сразу – Политик, Политик.
Г е о р г и й. Гордись, голубчик, что ещё не все мозги ты просушил в пустопорожних склоках на ваших заседаньях. Да, кстати, как там наша партия? Жива? Ты как её назвал?
П о л и т и к. Партия независимого народа Великой Страны Каламбурия «Миру – мир, война - войне».
Г е о р г и й. Эк, хватанул! Да как заковыристо! (Обращается к присутствующим.) А  что?
Ш т о п а н ы й. Да, звучит солидно.
Г а б и о л о. Особенно «независимого народа».
Г е о р г и й (Штопаному и Габиоло). Вы ещё не записались в нашу партию?
Ш т о п а н ы й. А что уже записывают? А где?
П о л и т и к. Ещё не всех мы принимаем. У нас полгода кандидатский стаж…
Г е о р г и й. Полгода? Ты мне так партию не соберёшь, Политик. За что тебе плачу я?
П о л и т и к. Так, Штопаный. (Достаёт ручку из кармана пиджака.) Уже пишу.
Г е о р г и й. А много ль членов ты насобирал?
П о л и т и к. Половой из кабака и Колоб.
Г е о р г и й. Всего? И ты мне предлагал ещё возглавить список? Чтобы сегодня же, немедленно... Поэт, ты не желаешь  в партию  вступить?
П о э т. Нет.
Г е о р г и й. А почему?
П о э т. Я брезгую участвовать в подобном действе. И никудышный из меня актёр.
Г е о р г и й. Ну мы подучим. Вон к Азазелло обратись.
П о э т. Что Азазелло понимает в высоком жанре театрального искусства? Здесь надо быть умелым акушером.  
Г е о р г и й. Акушером?
П о э т. Да. Политика всего лишь выкидыш портовой шлюхи. И этой бабе разницы особой нет – с кем, где, когда?  Ей важен сам процесс. Участвовать в процессе не желаю.
Г е о р г и й. Мудрёно говоришь, вот только для кого? Политик, ты понял что сказал Поэт?
П о л и т и к. Да, Ваше Величество.
Г е о р г и й. А раз понял – растолкуй царю.
П о л и т и к. Поэт сказал про выкидыш…
Г е о р г и й. А дальше.
П о л и т и к. Про шлюху…
Г е о р г и й. Он о политике сказал – и о тебе и твоей работе.
П о л и т и к. И я о том же.
Г е о р г и й. Однако ж, мы отвлеклись. Политик завтра партия должна насчитывать две сотни членов.
П о л и т и к. Я где их…
Г е о р г и й. Завтра, Политик – это будет завтра. А сегодня – вперёд, на поиски достойных!

Политик уходит.

(Габиоло.) Так мы о чём беседу-то вели?
Г а б и о л о. Да мы всё о Емеле.
Г е о р г и й. Ах, да.
Г а б и о л о. Я думаю, с ним надо поработать девчонке нашей.
Г е о р г и й. Пусть поработает, но вряд ли ты Емелю прошибёшь. Его не приручить.  
Г а б и о л о. Хотел бы посмотреть на мужика, который устоит пред молодой девчонкой…
Г е о р г и й. Да устоит. Емеля устоит…
Г а б и о л о. Когда она пред носом у него юбчонку задерёт. И выставит мышонка напоказ. Ох, девочки мои, большие мастерицы по части мышеловок и мышей.
Ш т о п а н ы й (про себя). Да-да, не раз меня Марго своею мышеловкою ловила. Крепка, надёжна дверца у неё.
Г е о р г и й. Я говорю тебе охотник до мышей – Политик. Тому хоть каждый день их поставляй. А наш Емеля – идейный. Адам, за Емельяном наблюденье продолжать, с народом общаться, об обстановке в государстве  докладывать каждый день. Габиоло, ещё раз прошу - без всяких твоих штучек, желает бунтовать народ – пускай бунтует, пусть покричит на площадях, прочистит горло. Не лезь в толпу. Ребёнку малому ты рот не закрываешь, когда он плачет и кричит? Пускай! И чем быстрее выкричится, тем скорее покой наступит. А пацанам нужна разрядка – для этого бордели существуют. Твои, поди, девчонки соскучились по ним.
Ш т о п а н ы й (Габиоло). Как самочувствие Марго? Жива-здорова?
Г а б и о л о. Жива твоя Марго, не покладая ног, работает отменно передом и задом. Что будет ей?
К о л о б (Габиоло). А Лиза?
Г а б и о л о. И Лиза вспоминает о тебе. Велела кланяться.
К о л о б. Спасибо. И ей поклон.
Ш т о п а н ы й. Сегодня навещу Марго.
Г а б и о л о. Ну что ж. Я, думаю, она безумно рада будет твоему приходу.
К р и к. Лев Львович, когда должок отдашь?
Ш т о п а н ы й. О, казначей, опять не вовремя! Ну выберешь минуту! Отдам, отдам. Ссуди ещё разок. Последний. Сегодня день особенный, я должен перед Марго во всей красе предстать.
Г е о р г и й (наливает в кружку вина из бутылки, пьёт, морщится, выплёвывает, вытирает рот салфеткой. Смотрит на Колоба, все за столом сразу замолкают. Колобу). Ты  хорошо подумал, прежде чем подать царю такое пойло? (Громко.) Я утоплю тебя в твоём вине. Что это?
К о л о б. Это лучшее заморское вино «Молоко белой ослицы»…
Г е о р г и й. А мне так кажется, что это моча от белого осла. (Отправляет бутылку по столу к месту, где сидит Колоб) На, пробуй сам.
К о л о б (наливает себе из бутылки немного вина, пробует, морщится). Да, несколько… горчит.
Г е о р г и й. А что так скромно? Полнее кружку наливай.
К о л о б (наливает полную кружку, делает глоток). Да, что-то здесь…
Г е о р г и й. Чтоб выпил всю бутылку!
К о л о б. Но Ваше Величество…
Г е о р г и й. Пей!
К о л о б (делает ещё глоток, улыбается) Но это, как вы правильно заметили, моча осла.

Присутствующие смеются.

Г е о р г и й. Вот и пей её. Мои лекари говорят, что моча полезна, а ослиная, думаю, тем более. Пей, голубчик, иначе бизнес отберу, лицензии лишу!
К о л о б. Ну зачем же так сразу? Бизнес, лицензии… (пьёт, морщится). Ваше Величество, я не сразу разобрал, это сорт такой. Понимаете, незрелый виноград даёт такой привкус…
Г е о р г и й. Да, да, привкус. Пей, гурман!.. Так, господа, а теперь о главном – о народе.
Ш т о п а н ы й. О народе?
Г е о р г и й. Да, о народе, мой генерал. И говорить и думать о народе надо. Да, надо, господа.  (Обсасывает кость.) Ах, что за прелесть эта мозговая кость… Вот только не пойму, чего народу моему неймётся? Кричат, что голод, но позвольте – у соседей ещё похуже дело обстоит. Там лихой народец кору с деревьев жрёт и то молчит.
Ш т о п а н ы й. Поди в лечебных целях.
Г е о р г и й. Ну а в каких же?.. Чего придумать бы, чтоб усмирить их нрав? Заморских клоунов или актёров позвать им?
К о л о б. Когда народ смеётся – он беды забывает.
Г е о р г и й. Это ты о чём? Какие беды?
К о л о б. Я говорю… когда народ смеётся, он пообедать забывает.
Г е о р г и й. А ты вино своё не забывай…
К о л о б. Да, да. Я пью. (Наливает в кружку вино, пьёт, морщится). Бизнес… как что, так сразу бизнес отберу.
Г е о р г и й (Колобу). Ты что бурчишь там.
Г а б и о л о. От удовольствия, поди.
Г е о р г и й. Голубчик, если что, блевальня в том углу, за ширмою… (Обращается к присутствующим). Прошу высказываться.
Ш т о п а н ы й. Мы, может, собственными силами обойдёмся?
Б е н я. Я предлагаю показать народу казнь.
Г е о р г и й. Опять ты, Беня, за своё.
Б е н я. А что? Я покажу искусство владенья инструментом. Ведь можно быстро, без мучений снести башку, а можно с трёх-пяти попыток неудачных не отрубить, а лишь замучить жертву, что будет умолять вас о пощаде. Великому искусству палача учился я у старых мастеров, поэтому за качество работы отвечаю.
Г е о р г и й. Адам (Адам встаёт из-за стола, подходит к Георгию), все кости собери и псам моим раздай. Смотри не перепутай, как в прошлый раз. У Свободы желудок крепкий, та сука старая, она всё сожрёт, а Дёмушка пока щенок, ты осторожней с ним. Дай кость ей покрупней да повкусней, пускай грызёт. (Адам собирает кости со стола и уходит). Адам, всё понял? Ну-ка, повтори.
А д а м. Кость покрупней да повкусней дать Демократии, а Свободе –  всё остальное.
Г е о р г и й. Всё правильно – иди.

Адам уходит.   

А з а з е л л о. А, может быть, придумать новый праздник?
Г е о р г и й. Какой?
А з а з е л л о. Какой. Да праздник дурака… или министра? Равно и тот и этот достойны красного листка в календаре.
Г а б и о л о. Да вытащить на площадь цистерну с самогонкой, семечки, орехи, да пляски до утра. Народу больше ничего не надо. Затем сжечь чучело министра-казнокрада. Или казнить кого-нибудь, пред тем назвав министром. Тот не успеет пикнуть, как наш Беня ему кровопусканье учинит. А? Беня?
Б е н я. Нет проблем! А если надо, выведу учеников, и мы покажем, на что способны мы.  
А з а з е л л о. Да на тебя голов не напасёшься. Вторую школу палачей открыл.
Б е н я. А что - востребованное ремесло? И поступить ко мне не так-то просто. Здесь не только руки сильные нужны, а голова. Мы мясников не принимаем в школу.
К о л о б (улыбаясь, развязно). Я здесь пытался сына своего пристроить, так там ему такой экзамен учинили…
Б е н я. А ты как думал? Это вам не в Дом Большого Блуда залезть и штамповать законы…
К о л о б. Да что ты, Беня, понимаешь в политике? Законы создавать – не топором махать.
Б е н я. А я таким, как ты, и не доверил бы топор.
А з а з е л л о. Но как там не крути, один конец у жертвы.    
Б е н я. Азазелло, да матерьяла сколько хошь. Темница ломится, что попусту кормить и тратить деньги казённые. На плаху их!
К р и к. Да, с каждым днём казна худеет. Разбойников кормить уж нету средств.
Г е о р г и й. Во-во, и казначей мой подтверждает тяжёлую финансовую немощь государства.
А з а з е л л о. А, всё пустое. Слышь, Габиоло, дашь своих девчонок напрокат? В толпу их бросим. Аншлаг полнейший будет, я вас уверяю. Такой мы праздник учиним. И от избытка чувств народ…
Г а б и о л о (показывая кукиш Азазелло). Видел. Чтоб мои девчонки да за стакан самогонки с мужиками – никогда! И слово-то придумал – напрокат.
Г е о р г и й. Господа, ну что вы? Что вы, в самом деле разошлись?! Ну нет - так нет.
Ш т о п а н ы й (Георгию). Неплохо было б речь произнести перед народом. Призвать к порядку, поругать и обнадёжить. Пообещать, что скоро будет лучше, чем прежде…
Г е о р г и й. Да, мыслишь верно, надо речь толкнуть. Слышь, Гарик, подумай на досуге. Мне надо речь перед народом произнести.
Б е н я (Гарику). Особенно скажи о голове, а то ведь ненароком и с плахи полететь могёт.
Г е о р г и й (улыбается). Шутник ты, Беня. Всё ты о своём, родном.
Б е н я. А как же – работа для меня святое дело.
Г е о р г и й (обращается ко всем присутствующим). Все проявляли бы такое рвение к работе – глядишь и меньше было бы проблем.     
Ш т о п а н ы й. А я что - дурака валяю?
Г а б и о л о. А девочки мои? Все ночи напролёт. Попробуй-ка, попрыгай под клиентом.
К о л о б. А я?
Г е о р г и й. Ты дегустируй, дегустируй… Ну что, закончим на сегодня? (Смотрит на  мужика. Мужик переминается с ноги на ногу.) А это кто там? Проситель? Адам, гони его в шею. (Адам решительно идёт к мужику и хватает его за шиворот. Мужик упирается.)
Ш т о п а н ы й. Ваше Величество, дозвольте этому мужику рассказать о своём изобретении.
Г е о р г и й. Кто таков?
Ш т о п а н ы й. Пастух, Ваше Величество. Гришкой кличут.
Г е о р г и й. Гришкой, говоришь? Ну что там у тебя, Григорий? Каки-таки мысли пришли в твою голову?
Г р и ш к а (идёт к царю, улыбается) Да вот такие мысли, царь-государь…
Г е о р г и й. Стой там.
Г р и ш к а (останавливается). Я, царь-государь, смастерил для вас одну штуку. Очень удобная и опять же полезная, глазам красота да и телу облегчение.
Г е о р г и й. О чём ты?
Г р и ш к а. Дозвольте развернуть бумагу.
Г е о р г и й. А что там у тебя? Не бомба?
Г р и ш к а. Не бонба, но во много раз лучше бонбы.
Г е о р г и й. Что такое?
Г р и ш к а (разворачивает рулон). Называется сортирец-молодец.
Г е о р г и й. Ух, ты! Ну-ка, ну-ка. (Всматривается в чертёж). Адам, помоги-ка народному умельцу.
 
Адам держит вместе с Гришкой чертёж.

Г р и ш к а. Это, царь-государь, для вашего удобства и облегчения я сделал. В нужный час садитесь, нажимаете (показывает) вот на этот рычажок, табуретка поехала в эту сторону, нажимаете на этот рычажок – в другую сторону. Нажимаете ногой на этот рычажок – вверх, вниз.
Г е о р г и й. Ух ты! А зачем?
Г р и ш к а (увлечённо). А затем, царь-государь! Мой сортирец-молодец можно установить в особой башне, которую я тоже спроектировал. Строительство её займет пять лет и если всё, как я мечтаю, свершится мы установим нашу табуретку и вы, царь-государь, присев свершить благое и нужное дело, не спеша сможете свысока обозревать земли Каламбурии. Опять же рычажки, нажал на этот рычажок (показывает) – вперёд и вверх, нажал на этот – вниз спустился. И ничего не утаится от вашего взора, подобно орлу вы будете парить над своими землями, замечая любую непотребность…
Г е о р г и й. Довольно, Гришка, понял… В этом что-то есть. (Обращается к сидящим за  столом). Как вы думаете? А?

Несколько голосов: «Да, да, Ваше Величество»

Г е о р г и й. А что ты хотел бы получить за своё изобретение?
Г р и ш к а (взглянув на Штопаного, опустил голову). Да мне ничего не надо. У меня всё есть. Мне бы только знать что Вашему Величеству удобно будет справлять нужду и следить за нашим братом. Мы же какие?..
Г е о р г и й. Не надо. Какие вы, я знаю.
К о л о б (Гришке). Это ты прямо вот сам всё и начертил?
Г р и ш к а. Да, Ваше сиятельство.
К о л о б. А ты кто будешь-то?
Г р и ш к а. Терещинки мы. И отец мой был Терещенко, и дед Терещенко…
К о л о б. Ну ясно, ясно. И прадед, и прапрадед – все Терещенки. Ты сам-то кто таков?
Г р и ш к а. Ну я и говорю, Ваше сиятельство – Терещенки мы.
К о л о б. Ты что заладил, как попугай – Терещенки да Терещенки. Что вдруг-то решил царю сортирец преподнести?
Г р и ш к а. Дак вот хочу доброе дело сделать царю-государю.
Г е о р г и й. Пожалуй, башню строить мы не будем.  У нас имеется уже одна. Веками строим. Я думаю в казне под это дело мы сыщем деньги. А, Крик?
К р и к. Надо посчитать.
Г е о р г и й. Посчитай, посчитай. А так мы никогда наш Дом Народной Мысли не достроим.  
Г а р и к.  Да, мысли превосходные приходят, когда ты совмещаешь думы о народе с утробной пользой.
Г е о р г и й. А мне твердят, что нет у нас умельцев? А, Штопаный? Казалось бы простой мужик.
Ш т о п а н ы й. Простой, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Талант! Всё же богата земля каламбурийская талантами. Гришка, а где ж твой сортирец-молодец?
Г р и ш к а. Дак дома, Ваше Величество.
Г е о р г и й. А что ж ты не принёс его мне?
Г р и ш к а. Да я думал меня не допустят к вам.   
Г р и г о р и й. Такого умельца – как же я не допущу. Завсегда рад талантам. Штопаный, отныне Гришку пускать ко мне всегда.
Ш т о п а н ы й. Слушаюсь, Ваше Величество.  
Г е о р г и й. Может, ещё что придумаешь для меня?
Г р и ш к а. Да я уж смастерил чудо-грелку.
Г е о р г и й. А это ещё зачем?
Г р и ш к а. Это не простая грелка, она создаст любовный пыл и кровь прильёт вам в нужное местечко. И никаких заморских снадобий не нужно, чтобы поднять мужчине настроенье. Ещё я сделал руку-вездеход и ногу-блудоход.
Г е о р г и й. Стой-стой, с руками и ногами мы разберёмся позже. Ты мне чудо-грелку принеси, посмотрим на твоё изделье.   
Г е о р г и й. Поэт! Слышишь ли меня? Отобрази сей миг подношения  царю. И красок не жалей. Пусть все знают, какой талантливый народ живёт в Каламбурии!

Затемнение.

Психиатрическая клиника «Душечка», в народе прозываемая «каламбурийка». В клинике в основном проходят лечение vip-персоны: министры, народные заступники, приближённые царя.  У многих обитателей клиники странные болезни: сохнут руки, у многих правая, у некоторых министров обе сразу, у кого-то сохнет язык, у кого-то – голова. Но царские лекари с помощью чудодейственных лекарств приостанавливают развитие странных недугов, особенно трудно поддаётся лечению болезнь, когда у больного, как полено, рассыхается голова и пациента сложно вернуть в министерство. Но некоторым чиновникам, которые прошли курс увлажнения или, как говорят в народе, «разжижения мозгов», всё же удаётся не только вернуться на прежнее место работы, но и, получив повышение по службе, достойно служить своему государству. Пафнутий Тимофеич и  Акакий Парамоныч идут друг другу навстречу.  Поравнявшись с двумя шезлонгами,  садятся каждый  в свой шезлонг и опускают ноги в шайку с  водой. У того и  у другого  на шее полотенце.  В руке у Акакия Парамоныча газета.

А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Доброе утро, Пафнутий Тимофеич!
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Здравствуйте, Акакий Парамоныч!.. Смотрю я, вы уже с утра не в духе?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да будешь в духе здесь… (Морщится.) Что-то горячеватая сегодня. Еле держу. (Поднимает то одну ногу, то другую.)
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. А у меня холодная, пальцы аж сводит. А диагноз вроде один и тот же... Что в газетах-то пишут?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А, хоть не читай. И «Правда Каламбурская» туда же.  
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Что такое?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А… Вот пишут богатеет царство, богатеет. А народ?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Народ? А что народ?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Без слёз читать нельзя. Страдает.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. У-у, и как страдает. При прежнем-то царе и жизнь была иная и цены.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да, вы правы. И мы иные были. Ну что читать здесь? Вот ждём послов. На днях открытие Дворца…
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Дворца?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да, романтических свиданий. Опять какой-нибудь бордель. А долгострой, который, помнится, ещё Кондратий Хватыч заложил, стоит.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Вы Дом Народной Мысли имеете в виду?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да, его. А вот ещё. У царского щенка случилось несварение желудка.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ох, бедный Дёмушка. Опять не углядели за щенком.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Всё потому несчастья, что имя модное собаке дали. Нет, чтобы Шариком назвать, а то туда же…
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Эх, на свою беду откармливают псину.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Не говорите… А как ваше драгоценное, Пафнутий Тимофеич? Наверное, на выписку готовят?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Готовят. Вторая начинает сохнуть.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да что вы говорите! Да, грешки молодости. (Поднимает руку, пытается пошевелить пальцами.) Моя правая тоже скукожилась – и пальцем не шевельнуть. А раньше-то была – огонь. Одной рукой я мог пересчитать купюры, как шулер карты.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ох, не говорите. Да кто бы знал, что кончится всё так печально.   
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. И всё же, уважаемый, в былые-то времена не так загребали как ныне.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Нет, не так, ваша правда. Поскромнее были.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Поскромнее да поосторожнее.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е е в и ч. Поосторожнее да постыдливее. Культурно стригли, как английский садовник лужайку.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. И многого себе не позволяли.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Не позволяли – ваша правда. А что сейчас творится? За конверт джорджиков тебе лишь не оближут зад.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Ну что вы! Дайте два конверта и зад оближут и ещё причмокивая скажут: «шоколадка!»
П а ф н у т и й  Т и м о ф е е в и ч. Да что вы говорите?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А то!.. Ну что, уважаемый, поменяемся местами?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е е в и ч. Давайте, поменяемся. (Меняются местами.) Ой, тёпленькая у вас. Хорошо.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Ох ты, холодная какая! Да как вы сидели?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ну как? Вот так и сидел. Холодная – она хорошо влияет на мозговое кровообращение. А нам сейчас не мешает кровь-то разогнать.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Я так думаю, уважаемый, поздно кровь-то разгонять. Наше время золотое ушло. На смену нам пришли шакалы, те не побрезгуют ничем.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Не говорите, здесь и то спокойней. Живёшь не думая о бедах.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е е в и ч. Так жить нельзя, скажу я вам!
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Нельзя, ваша правда! Порой в окно посмотришь, а там безумствует толпа голодных.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е е в и ч. Да… Вы слышали, сегодня поступил ещё один клиент - диагноз у него довольно странный.  
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Ну как не слышать? Вся клиника гудит. У него не только  рука сохнет, но и нога.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Надо же! Что рук уж не хватало? Прям, эквилибрист какой-то.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч (улыбается). Да, много нынче развелось эквилибристов-клоунов. Намедни, ещё один политик поступил к нам.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Этот… как его бишь? Байдар?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Он самый. Не помню, как по-латыни называется болезнь. От постоянного говорения на заседаниях, языковые хрящи стали разрастаться, и язык не умещается во рту. Вид вам скажу – безобразный. Я пообщаться с ним успел уже. Лицо бульдожье да с этим языком-совочком, который постоянно он засасывает внутрь. (Причмокивает.) А как начнёт спорить – слюни, что твои мысли, в разные стороны летят. Держи всегда полотенце наготове, а то заплюёт всё лицо.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. О, господи, каких только страстей не насмотришься! Всё нервы, нервы, я вам скажу. От них, проклятых, все болезни. А работа у политиков – не приведи Господь. Ваш сосед-то прошёл курс мозгового увлажнения?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да, Сидор Поликарпыч держится молодцом. Ему, правда, другую процедуру прописали. Левую ногу держит в горячей воде, а правую в холодной. Называется контрастные ванны.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Да вы что?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да. И молодеет, я вам скажу, с каждой процедурой.    
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Может нам попробовать?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Ну что вы? Это особая процедура. Не каждому помогает, может даже навредить. А если ноги перепутаешь?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Да вы что? Ой, не приведи, Господь!
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Вот Сидору Поликарпычу процедура пошла на пользу. Щёки порозовели, в глазах появился огонь, всё свою Настю стал вспоминать.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е е в и ч. Любовница, поди.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А то кто ж? Она ему сухотку мозговую подарила. Брюнетка этакая. Глазищи – во! Не до работы тут, чтоб кралю ублажить, в казну не раз ему пришлось и лапу запустить да и просителей трясти без меры. Когда ты с молодой, то мысли горячи и чувства быстры. Ведь это всё равно, что жить с пираньей: чуть зазевался, обглодала до костей.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е е в и ч. А помнится пришёл к нам молодой, наивный. Всё услужить хотел, с просителем как речи заведёт о том о сём, расспросит до седьмого аж колена, но быстро понял, что министры не для того посажены царём, чтоб слёзы утирать просителям.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. И всё же – коршун был.  
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. О, если этот хищник в гнезде своих птенцов увидит, сидящих смирно, в сей же миг он подлетит и станет им клевать бока. Без пищи будет их держать.  
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Иначе не воспитаешь птенца… Да, Сидор Поликарпыч, считай, с подошвы поднялся и нажил кое-что.  
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ну это «кое-что» ушло на них, неблагодарных…
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. На них, стрекоз безмозглых… Н-да, мне б такую Настю. Ох, стерва, хороша!
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Голубчик, успокойтесь, если уж такого койота завалила, то вам с ней делать нечего.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да, вы правы... Пафнутий Тимофеич, как сынок ваш? Наверное,  как Сидор Поликарпыч по молодости – простоват, наивен?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ну не скажите, не скажите! Мой Тимоша зря государев хлеб не будет кушать. Да вроде бы особо ничему и не учил его, он как-то сам, всё больше сам.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. В отца пошёл.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Его и в министерстве уважают. (Поднимает ногу, вытирает полотенцем.)
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Он всё по прежнему в строительстве? (Также поднимает ногу и тщательно вытирает ногу полотенцем.)
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Нет, пошёл на повышенье.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А в каком отделе изволит он служить?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. По недрам что-то. По сырью.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. О! Хлебное местечко.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ну что вы. Он ни-ни.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Сегодня быть «ни-ни» - непозволительная роскошь!
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ох, Акакий Парамоныч, экий вы шутник!.. Я беспокоюсь о другом. К Тимоше прицепилась одна пиявка и…
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Сосёт? (Поднимает другую ногу из шайки, тщательно вытирает полотенцем.)
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Сосёт. (Поднимает другую ногу из шайки, также тщательно вытирает полотенцем.) Ещё с каким остервененьем и радостью сосёт. Повизгивая от удовольствия. Такую сумму ежемесячно заглатывает.    
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Сочувствую, голубчик. Терпите. Что ж делать – издержки производства. Кто бы знал, как плотно облепили корабль наш министерский эти соски. Какой у них глотательный рефлекс. Порой домой не донесёшь, всё им любимым, ненасытным…
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. И сколько ласки в них – зубатках?.. (Встаёт из шезлонга.)  
А к а к и й  П а р а м о н ы ч (встаёт из шезлонга). Ой, не травите душу, Пафнутий Тимофеич.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Да, сейчас из старой гвардии немного нас осталось.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Не говорите. Нашего брата всё меньше и меньше.

Уходят в разные стороны.

Дом Малого Блуда. В гостиной сидят М а н я, Л и з а, З и н а,  Р и т а, Ш т о п а н ы й, К о л о б, С ё м а, П о э т.

М а н я. Больше всего в жизни я люблю мечтать. Вот накоплю много-много денег и уеду отсюда далеко-далеко. Я в одной книжке прочитала об удивительной стране, где люди радуются жизни и любят друг друга.
С ё м а. Совсем как мы с тобой, да?
М а н я. Сёма, я говорю про любовь, а не про трах. Я говорю о душе. Ты знаешь, что такое душа, Сёма?
С ё м а. Вот только о душе не надо. Брось, Манька.
М а н я. Вот только и знаешь: «брось, Манька».
С ё м а. Нам разве плохо с тобой?
М а н я. Нам с тобой не плохо, но это не любовь.
К о л о б. Сёма, что ты понимаешь в любви? Это тебе не на базаре сумочки резать да мелочь тырить, любовь это…
М а н я. Что – это? Что ты в ней понимаешь, Казимир Вольфович?
К о л о б. Ну вот тебе! А кто за вас горой на думских заседаниях, кто пролоббировал закон «О любви, абортах и крепких семейных устоях»?

Быстрым шагом входит Политик.

П о л и т и к. Добрый вечер всем! (Присаживается рядом с Маней.)
М а н я. Ах, я забыла, благодетель наш. (Поворачивается к Политику.) Вот и ещё один. Что-то вы зачастили к нам.  
П о л и т и к а. Так политика – дело сугубо нервное, нужна разрядка.
М а н я. А супруга-то на что?
П о л и т и к. О, это особая песня.
М а н я. Так и пойте на пару, голубки.
П о л и т и к. Маня, ты же знаешь, я сюда прихожу как в райский уголок.  
С ё м а. Не понял, что за разговоры? Мы здесь, понимаешь, о любви говорим. Приходят всякие политики и лезут со своими разрядками.
М а н я. Сёма, я должна объяснить человеку, что бордель не самое лучшее место для Политика.
П о л и т и к а. Но отчего же? Где как не у вас понимаешь всю тяжесть жизни и непотребство людских пороков.
П о э т. О, иногда и политики случайно могут обронить пару слов о человеческих пороках. Вот только забавны их рассуждения о высоких чувствах.
П о л и т и к. Не всё же поэтам слагать вирши о любви.  
Ш т о п а н ы й. А я вам так скажу, господа. Любовь – это когда много и долго. Да, Марго?
Р и т а. Нет. Любовь - это когда мягко и нежно. Это когда разливается тепло в груди при одном появлении любимого человека. При одном воспоминании о нём. Это когда только ты и он, всех остальных ты уже не замечаешь. Они сдохли для тебя. Только ты и он. Вот это любовь!
П о э т. Прекрасно, Маргарита! В вас говорит душа, желающая нежности и понимания.
Ш т о п а н ы й. Да погоди, Поэт! Марго, я не могу без тебя. Я не хочу тебя ни с кем делить. Я хочу, чтобы ты была моей единственной женщиной и чтобы ты ушла отсюда.
Р и т а.  Я, я, я. Лёва, ты много хочешь. Я же тебя не прошу, чтобы ты бросил свою службу.
Ш т о п а н ы й. Но ведь это унизительно и тяжело, как ты можешь?
Р и т а. Ой, перестань, Лёва…
П о л и т и к. Марго, ты послушай мудрого-то человека. Лев Львович плохого не посоветует. Уходи. Эта работа не для тебя… Такая женщина!
Р и т а. Господин Политик, если бы я и сменила место работы, то пришла бы только к вам.
П о л и т и к. Это почему же?
Р и т а. Мы проходим по одному ведомству, только отделы наши называются по-разному.
П о л и т и к. О, я был бы счастлив! Мне как раз нужен такой человек как ты. (Оглядывается, понизив голос). Да между нами говоря, что есть политика – продажа. Скажу точнее, спекуляция. Купил дешевле и загнал дороже. Ну, подмахнул кому-нибудь в порыве страстном – ведь от тебя же не убудет, а человеку всё приятно. Уметь продаться, не набив при этом себе большой цены, но получив достойную оплату своих трудов. Марго, ты рождена для самых важных дел. Бросай бордель и к нам в политику. Такие кадры нам нужны. А то приходится учить девиц из института – чему там только учат их пять лет?
К о л о б. И учат ли?
П о л и т и к. Я в полный курс наук ввожу их в пять недель без всяких институтов. Марго, ты сможешь заменить мне всю профессорскую рать. Ведь у тебя такой богатый опыт общения.
Р и т а. Не знаю я. В раздумьях вся. Что скажешь, Лёва?
Ш т о п а н ы й. Марго, ты знаешь, хоть и тяжко здесь, но ты достойно крест несёшь свой. Политика, скажу тебе, – тяжёлый труд, неблагодарный. Здесь нужен талант от Бога. Я сомневаюсь, справишься ли ты?
Р и т а. От Бога говоришь?
П о э т. Политик, тебе от Бога иль от сатаны талант достался? По-моему, здесь мало божьего.
С ё м а. Манька, каких ты книжек начиталась? Что у тебя с головой случилось? Вот я ни одной не прочитал. И не жалею! Бестолковку только забивать всякой ахинеей.
М а н я. Не надо, Сёма. Ты думаешь: Манька – дура, Манька только профсоюзную литературу читает? Ошибаешься. Я и про любовь книжки читаю. Вот как-то дали нам в нагрузку на профсоюзной конференции. (Даёт ему книгу.)
С ё м а. Ну-ка, ну-ка. Про любовь, что ли? (Листает книжку, читает по слогам). «Это водка? – слабо спросила Маргарита. Кот подпрыгнул на стуле от обиды. - Помилуйте, королева, - прохрипел он, - разве я позволил бы себе налить даме водку? Это – чистый спирт!» Манька, ты что мне раньше не показывала эту книжку. Возьму, почитаю.  
П о л и т и к. Эх, девочки-конфеточки. Люблю я вас. Сладкие магниты вы мои. Никак не отпускаете от себя.
Л и з а. Господин Политик, ты когда на работу-то пойдёшь? Мы-то пашем, ты – отдыхаешь.
П о л и т и к. Моя работа – здесь (показывает на голову).
Л и з а (складывает руки на низ живота). А моя здесь. Это что-то меняет?
П о л и т и к. Безусловно. Представь, мы поменяем рабочий орган…
П о э т. Мне кажется, его давно уже местами поменяли.
П о л и т и к. Не надо передергивать, друзья. Ведь я творец. Я создаю словесные баррикады, за которые прячутся наши правители, я возвожу словесные мосты, которые перебрасываются через пропасти непонимания и вражды. А вы-то что и где?..
М а н я. А мы – те тряпки, которые вы и ваши правители засовываете в свои задницы, чтобы со страху не наложить в штаны. Мы – те мешки с песком, в которые летят пули и снаряды противников. Мы защищаем вас. Мы – та добыча, которую бросают под ноги победителям, чтобы скорее убежать самим. И уже нас растаптывают и разрывают под собой солдаты. Мы, закусив губы, смеёмся и подбадриваем их. Стонем и охаем, - давай, давай, родимый, - чтобы солдаты быстрее разрядили свои стволы.
П о л и т и к. Вы просто - шлюхи.
М а н я . Нет, шлюхи – это вы! Мы жертвы обстоятельств.
П о л и т и к. «Жертва», не желаешь ли ещё разок? За просто так.
М а н я. «За просто так» иди к своей жене  – Политике. И этой потаскушке колбась мозги! За просто так! Плати!
К о л о б. Ты что, Манюня? Вот те на! Да господин Политик шутит.
П о л и т и к. Да погоди!.. А может быть, договоримся?
М а н я. Договариваться будешь со своей бабой в постели, а мой тариф ты знаешь. Плати за удовольствие.
П о л и т и к. С тобой и поторговаться нельзя?
М а н я. Я не политик, извини. И не умею торговаться!
С ё м а. Манька, ты не права. С кем же ещё поторговаться, если не с политиком?
М а н я. Что не дано, то не дано. Политика – великий блуд, мы перед ней девчонки несмышлёные. Нам что попроще.
С ё м а. И всё ж с политикою надобно дружить.
М а н я. Дружить – пожалуйста, но денежки вперёд.
Р и т а (Штопаному). Лёва, пойдём ко мне и повторим…
Ш т о п а н ы й. Арию Марии Магдалины?
Р и т а. Да, там нота есть одна. Она мне не даётся. (Встают, уходят.)
М а н я. Как с Азазелло встретилась, куда что подевалось?  Какие стали мы. Мне нота в арии Марии Магдалины не даётся.
З и н а. Певунья наша с Левой Штопаным – дуэт отменный.
П о л и т и к. Бог не дал голоса, а то бы я пристроился.
З и н а. С какого места?
П о л и т и к. Я что зашёл к вам, уважаемые. Мы в партию записываем…
М а н я. В партию?
З и н а. В партию?
С ё м а. В какую партию?
П о л и т и к. В народную.
С ё м а. И что я с этой партии поимею?
П о л и т и к. Ты – ничего. Так что – Маня?
М а н я. А что Маня? У меня профсоюз! Ты Зинке да Ритке предлагай.
З и н а. А мне-то что с твоей партии? У меня клиентов и так хватает. А так ты знаешь много налетит партийных, как мух на мёд, и каждый даром пожелает поиметь.

Доносится пение Риты, затем вступает мужской голос.

П о л и т и к. Нет, Зина, здесь ты не права. У нас народ порядочный и чуткий.
З и н а. Да-да, конечно. Один порядочный и чуткий пасётся у меня.
П о л и т и к. Ну, я не прощаюсь.

Уходит.

З и н а. Поэт, ты что загрустил?
П о э т. Это не грусть, Зина.
З и н а. А что это?.. Пойдём со мной и ты мне что-нибудь прочтёшь душевное.

Встают, уходят.

С ё м а (Мане). Видала? Мне что ль заучить два-три стишка.
М а н я. Сёма, твоя поэзия – карманы да сумки дамские.
С ё м а. Да, в чём-в чём, а в этом знаю толк.

Затемнение.

Кабак. Емеля и Адам сидят за столом.

Е м е л я. Эх, выпить бы!
А д а м. Так в чём же дело?
Е м е л я. Да не на что, хоть есть с кем.
А д а м.  Сейчас организуем (Кричит). Эй, любезный, две кружки.
Е м е л я. Адам, не понимаю я тебя. Всегда нечёсаный, в лохмотьях, струпьях, гнилью несёт из зева твоего. Но ты всегда при грошах. Где ты служишь?
А д а м. Служу народу своему.
Е м е л я. Чем служишь?
А д а м. Всем.
Е м е л я. Во как! Народ бросает тебе в шапку. За что, позволь узнать?
А д а м. Разменивает жалость на деньгу.
Е м е л я. Но с этого не соберёшь на пропитанье.
А д а м. Ну не скажи. Народ наш жалостлив, понятлив к чужой беде.
Е м е л я. А что же за беда такая у тебя?
А д а м. Я много в этой жизни пострадал.
Е м е л я. Ты знаешь сколько в нашем государстве пострадавших, таких как ты?
А д а м. Таких как я…
Е м е л я. Здесь что-то кроется другое, что – пока я не пойму.

Сёма  с Маней входят  в кабак.

С ё м а. Привет честной компании, что мрачные сидим?
Е м е л я. Что – очень весело? Иди-к сюды.  
А д а м (кричит). Половой, где там застрял? (Сёме). Третьим будешь?
С ё м а. А почему бы нет?
А д а м (кричит). Тогда нам три. Ты слышь, любезный?

Сёма и Маня присаживаются за стол рядом с Емелей и Адамом.

Е м е л я. Вот так всегда и выпить хочешь да не можешь. Куда же царь-то смотрит? Мужика легко обидеть…

Половой приносит три кружки с водкой.

М а н я. Емеля, кто тебя здесь вздумал обижать? Покажь того глупца?
Е м е л я. Эх, Маня, есть кому. Ну как ты… с кем ты и под кем?
М а н я. Под царской милостью, с царём в башке, а ты?
Е м е л я. Я как всегда…
А д а м (поднимает кружку). Емеля, за тебя!
Е м е л я. Не надо. Давай за Маню. Чудная бабёнка. Добра и ласкова, вот только…
М а н я. Что только?
Е м е л я. Только ты в окруженье всякого отребья. И каждый норовит тебя попробовать на вкус. Слушай, Маня, не пойму вот этого актёра из народа. Адам, пошто  ты рожу-то не моешь? Вечно тряпками обвешан. А денежку имеешь, а? Адам?
А д а м. Но я же говорил тебе…
С ё м а. Емеля, ты всё не о том, давай о деле.
Е м е л я. А ты, кудрявый, не встревай. Тебя здесь нет. Сиди, лакай.
С ё м а (Емеле). Послушай, ты чаво?
Е м е л я. Шта-а? А ты куда-зачем?
С ё м а. Ну чё ты сразу так?
М а н я. Сема, ты полегче. Емеля - он мужик сурьёзный.
Е м е л я (Сёме). Ты понял меня, титька тараканья, если только услышу что-нибудь…
А д а м. Емеля, идейка есть.
Е м е л я. Ну.
А д а м. Давай поднимем бунт! И царь нам не указ. Давай взорвём чего-нибудь, пусть грохнёт на всю округу. Пора нам жизнь свою менять. Доколе?!
Е м е л я. Ещё разок. Помедленней прошу. Ты предлагаешь мне возглавить смуту. А ты-то кто таков? Случаем не шпион?
А д а м (кричит Половому). Эй, любезный, ещё нам водки принеси. Емеля, я претерпел от власти царской, я изгой. Я выброшен из жизни. Надо мною любой готов поиздеваться всласть. Хочу найти защиты у тебя, Емеля.
Е м е л я. Но если ты не врёшь, Адам, тогда мы сговоримся и обсудим твою идейку.
А д а м. Царя, иуду, на заборе хочу распять.
Е м е л я. Ты смело говоришь, да только в глазах блудливы огоньки.
А д а м. Да что ты мне не веришь, что ли?
Е м е л я. Ох, не верю, хрен собачий. Ты первый же меня и сдашь.
А д а м. Ну хочешь, я рядом с тобой пойду и знамя понесу.
Е м е л я. Ты знамя понесёшь?
А д а м. Потребуется, хоть два и три.
М а н я. Вы обо мне забыли, мужики!
Е м е л я. Я помню, Маня, о тебе. Я помню. Кто, как не профсоюзный лидер проституток, возглавить должен смуту нашу! Ты будешь впереди толпы идти, собрав бабёнок и гремя посудой. Кастрюли в доме есть?
М а н я. Найдём.
А д а м. А что с царём-то сделаем, когда изловим? Быть может, отсечём ему башку, как кочерыжку.
Е м е л я. Ему мучение придумаю я сам.
М а н я. Нет, Емеля, доверься мне. Уж я ему такую казнь устрою.
А д а м. Да-да, подумать не мешало, какую же ему измыслить смерть. Уж больно претерпел народ от царской власти.
Е м е л я. Всё верно говоришь, Адам.
А д а м. Пойду-ка водочки ещё возьму. Не докричишься полового. (Уходит.)
Е м е л я. Сходи. (Беспризорникам). Пойдёте с нами, пацаны?
1-й б е с п р и з о р н и к .  С тобой – пойдём.
2-й б е с п р и з о р н и к.  Мы этого царя сожжём в его дворце, он будет знать.
3-й б е с п р и з о р н и к.  Царя убьём!!!
Е м е л я. Э, поспокойней, буйные ребята. Вам только укажи на жертву, вы разорвёте в тот же миг. А ну, скажите, пацаны, не вы ли бронепоезд раздолбали и разнесли его на малые кусочки?
1-й б е с п р и з о р н и к. Бронепоезд? Это тот, который в тупике стоял и проржавел насквозь?
Е м е л я. Тот самый. Не вами был поставлен. Для дел великих приготовлен.
2-й б е с п р и з о р н и к. Да мы-то просто играли там в войнушку.
Е м е л я. А кто, скажите, в топку пытался затолкнуть Акима?
3-й б е с п р и з о р н и к. Да это мы шутили. Мы ж понарошку, мы же понимаем. И деда мы Акима не сожгли, так, попугали.
Е м е л я. Попугали, а ночью Аким копыта выбросил вперёд.
3-й б е с п р и з о р н и к. Да мы-то что?  Мы только так, чуть-чуть. Мы поиграли.
Е м е л я. Хороши игрушки – от поезда два колеса осталось да труба.
1-й б е с п р и з о р н и к. Колёса-то не мы, а дед Пахом куда-то укатил, наверно в огород.
Е м е л я. А сам локомотив куда девался? Опять на дедушку Пахома спишешь всё?
2-й б е с п р и з о р н и к. Нет. Это мужики – Иван, Петро, Кузьма да Сидор на брёвнах укатили. Сказали, что цветмет, металлолом.
Е м е л я. С кем бунт-то поднимать? Царя смешить.
С т е п а н. Слышь, что говорю, Емеля. Ты поосторожней с Адамом-то.
Е м е л я. А что мне этот юродивый?
С т е п а н.  Ты думаешь, он здесь зря лохмотьями полы метёт. Ходит, подбивает тебя на бунт.
Е м е л я. Адам – это сучье семя, царская жучка. Что я, не вижу?
С т е п а н. Да не видишь, раз при нём ты начинаешь обсуждать, когда мы  к царю пожалуем.
Ф е д я. Емеля, Стёпка дело говорит. Ты посмотри на рожу этого юродивого, довольную и хитрую. Бедняга по крохам собирает на жизнь себе. Так я и поверил.
Е м е л я. Ладно. Проверку учиним сейчас.
С т е п а н. Какую?
Е м е л я. Я его сделаю своим первым помощником и буду заливать ему всякую ахинею насчёт похода на царя.
С т е п а н. О, это мудрая лиса. Сразу раскусит.
Е м е л я. А я что тебе, суслик безмозглый?
Ф е д я. И всё же осторожно. Адам прикинется своим и выспросит о том о сём.
Е м е л я. Ага, выспросит.
Ф е д я. А Маню ты в самом деле решил прихватить с собой?
Е м е л я. А почему бы нет? Что - проституткам весело живётся, общаясь с Лёвой Штопаным и всей его оравой полицейской? Или с Политиком и всей его командой, охочей до ласк и поцелуев?
Ф е д я. Для этих шлюшек всё едино – полиция, политики – им всё работа. Не будем трогать их, а то разврат внесут в наши ряды. И до царя лишь мы с тобой вдвоём дойдём, ну, может быть, ещё Степан.
С т е п а н. Обижаешь. Я что тебе какой-то Лёва Штопаный, который за кошёлку готов штаны с лампасами заложить?
Е м е л я. Ну ладно, мужики, будя.

Возвращается Адам  с кружками водки.

А д а м. Сейчас выскочил во двор, услышал. Скоморохи пожаловали, а их никто не ждал. Вдруг будут к бунту склонять народ. Всё происки врагов царя.
Е м е л я. Царя? А ты что вспомнил о царе? Ты кто ему – брат, сват или доносчик?
А д а м. Да вы что, братцы? Я с вами. Я ж и говорю – всё происки врагов царя, а нам и на руку.
Е м е л я. Это другое дело. Что за скоморохи?
А д а м. Да вот хотят показать «Дом окнами на помойку» и скоморох уж так кричал, всех созывал, как на пожар.
Е м е л я. Это наверное, что-то из народной жизни. (Заговорщически). Слушай, зёмя. Всё складывается как нельзя лучше. Нам их сам бог послал.
А д а м. Кого?
Е м е л я. Скоморохов, кого. Наверное, и царь захочет посмотреть спектаклю, а? И все его прихлебалы?
А д а м. Не знаю. Возможно.
Е м е л я. Так слушай сюда. Ты хотел послужить революции?
А д а м. Конечно.
Е м е л я. Так вот. Ну чё, мужики, как считаете, можно доверять ему? Ведь дело сурьёзное.
Ф е д я. Да оно, конечно, надо бы проверить его на более мелком деле.
А д а м. Да вы чё, мужики?
Е м е л я. Ну ладно, верим. Если что, искупишь кровью!
А д а м. Мужики, не подведу.
Е м е л я. В общем так. Слушай задание.
А д а м. Какое?
Е м е л я. Надо к царю подъехать…
А д а м. Ну? На чём подъехать?
Е м е л я. Прикинься безногим инвалидом, и подкати к нему на каталке…
А д а м. Ну?.. Подкатил, и что?
Е м е л я. Не просто подкатил, а морду завязав платком, да распустив на бороду сопли и слюни и крича о конце света. Тебя учить не надо.
А д а м. Ну.
Е м е л я. Подъехав к царю-батюшке и тихо так, чтобы никто не слышал…
А д а м. Ну.
Е м е л я. Сказать душевно так, по-свойски…
А д а м. Ну!
Е м е л я. Да погоди нукать. Разнукался здесь.
А д а м. Ну дальше что?
Е м е л я. А вот что. Подъехать к царю-батюшке…
А д а м. Уже подъехал. Дальше.
Е м е л я. Ты что такой нетерпеливый? Да ты нам всё завалишь. Да ну, с тобой только свяжись.
С т е п а н. Хотели ему поручить такое важное дело…
Ф е д я. Не стоит. Вы что, мужики? С кем вы хотите связаться? Да он нам всё завалит.
Е м е л я. Да, незадача. Вот такие нервные, по недомыслию, и делают историю…
А д а м. А я что, братцы? Я же не отказываюсь.
Е м е л я. Да ты-то не отказываешься, но… какой-то ты дерганый. Ещё не тому бонбу под ноги бросишь. Завалишь какого-нибудь не того человека.
А д а м. Да вы что, мужики? Я просто нетерпеливый. Что, я уже из доверия вышел?
Ф е д я. Да нет, мы тебе доверяем, но ты соберись, соберись, дело-то сурьёзное. Здесь надо быть спокойным, а ты?
А д а м. Всё, я спокоен. Что надо – сделаю, любую бонбу брошу под ноги, кому только скажете.
Е м е л я. Ну ладно, вроде успокоил. Смотри мне.
А д а м. Не боись. Всё сделаю, как надо. Ну, так что? Подъехать к царю-батюшке…
Е м е л я. Ну да, подъехать.
А д а м. А что потом?
Е м е л я. А потом так душевно, так по-свойски…
А д а м. Хорошо. Душевно. Что сказать?
Е м е л я. А что сказать? Сказать, мол…
А д а м. Что?
Е м е л я. Опять задёргался, запереживал!
Ф е д я. Емеля, да не серьёзный он товарищ. Он всё дело нам завалит.
А д а м. Ну вы что, мужики?
Е м е л я. Что-что. Али не понимаешь какое дело тебе хотят поручить?
А д а м. Да понимаю я. Дело-то государственной важности. Как не переживать?
Е м е л я. Ну ладно. Скажешь, мол (обращается к мужикам) ну что, сказать ему?.. Скажешь так по-свойски, как всегда ему докладываешь.
А д а м. Ну?
Е м е л я. «Царь-батюшка, - скажешь, - а мужики-то оказались не дурней тебя. И бунтовать-то они не хотят, и меня-то, дурака старого, провели вокруг пальца». Передашь, Адам?
А д а м. Это вы о чём, мужики?
Е м е л я. А и правда – о чём?... Пшёл отсюда, сучье вымя. Кого ты захотел провести – меня? За три версты я вижу, кто ты таков, сбрось лохмотья, холоп царский. Сидишь ещё на паперти и просишь медяки…
А д а м. О чём ты?
Е м е л я. О службе царской. Нелегка она?
А д а м. Ты чё? Какая служба?
Е м е л я. Пшёл отсюда или выброшу сейчас со всеми потрохами.
А д а м. Но-но, поосторожней, смерд. Адама ещё никто не трогал пальцем…
Е м е л я. Так получай же (пинает Адама), извини, не пальцем.
А д а м (отскакивает). Ну ты ещё попляшешь у меня.
Е м е л я (смеётся). Быть может и спляшу, но не с тобой.

Адам уходит.  

(Обращается к мужику с гармошкой.)  Эй, Ванюха, подь сюды. (Мужик с гармошкой подходит к Емеле). Садись. На, выпей. (Мужик присаживается к столу, выпивает). Спой мою любимую, Ванюха.
В а н ю х а (растягивает гармонь и начинает с чувством петь на мотив песни «Степь да степь кругом…». Вместо слов доносится какая-то словесная абракадабра ). Гыр, мар, дыр, ку-ку, ны, мыр-гар, дыр-дыр… (Некоторое время мужик поёт, вдруг Емеля резко обрывает песню, положив руку на гармонь).
Е м е л я. Ну как ты можешь так, Ванюха? И слова-то незамысловатые, а как пробирает.  Эй, половой, водки певцу. (Смахивает набежавшую слезу.) Спой ещё что-нибудь.

Тем временем половой приносит стакан водки, Ванюха  выпивает и вновь продолжает что-то  петь на свой лад.

Затемнение.

Царский сад. Георгий  одет как обыкновенный дачник, в джинсовом комбинезоне, в соломенной шляпе с большой лейкой в окружении Габиоло  и его девиц: Лизы, Зины и Риты. Они прогуливаются вдоль грядок.

Г е о р г и й (подходит к цветам.) А вот это моя гордость. Сам вывел: роза «Страстная ночь», а вот эта - «Вирджиния».
З и н а. Где-где?
Г е о р г и й. Вот она.
З и н а. Какая прелесть.
Г е о р г и й. А вот «Царица Клеопатра». Безумно красивая, величавая.
Р и т а. Вот эта?
Г е о р г и й. Да. А вот эта - «Сон принцессы».
Л и з а. Где?
Г е о р г и й. Вот она, красавица.
Г а б и о л о. Ваше Величество, скоро большой праздник…
Г е о р г и й. Какой?
Г а б и о л о. Праздник Любви.
Г е о р г и й. Ой! Как я мог забыть об этом!  
Г а б и о л о. Вы должны осчастливить нас своим присутствием. Кто, кроме вас, сможет разрезать алую ленту и войти во Дворец Романтических Свиданий?
Г е о р г и й. Да будет, будет вам. Всё вам царь-батюшка должен разрезать алую ленточку. Когда тусовочка-то намечается?
Г а б и о л о. Скоро, Ваше Величество. Как определим день, так и позовём.
Г е о р г и й. Хорошо. Буду.
Р и т а. Нет слов, чтобы передать наше восхищение. И всё под вашим чутким руководством, Ваше Величество.
Л и з а. Какой дворец выстроили, сразу чувствуется забота о народе и нас, грешных.
Г е о р г и й. Ну вот, а вы говорите, что я забываю о вас. О ком мне думать, как не о вас, птички мои сладкоклювые, дюймовочки вы эдакие? Правда, меня уже пригласили на открытие санатория «Душечка». Кстати, приглашаю, там будет весело. Вот где будем зажигать!
Г а б и о л о. Обязательно будем, Ваше Величество.  А что же со старым дурдомом… ой, извините, санаторием?
Г е о р г и й. Просится в него Крик.
Г а б и о л о. Да, самое место цареву казначейству.
Г е о р г и й. Да и Дом Народной Мысли некуда пристроить.
Г а б и о л о. Но это уж вам решать, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Да, вам всё царь-батюшка должен решать. А вы-то на что? Посоветовали бы.

Входит Штопаный. По пути к царю, успевает ущипнуть за попку  Риту.

Р и т а. Ой!
Ш т о п а н ы й (улыбается). Осторожнее, Марго. У розы острые шипы.
Г е о р г и й. Да-да, Марго, поосторожней с розой. Что скажешь, генерал?
Ш т о п а н ы й. Ваше Величество, одни беспокойства с этим Херцом. Просит доложить вам, что желает с вами встретиться.
Г е о р г и й. Ах, это он желает. Пусть посидит пока, подумает.
Ш т о п а н ы й. Беня подал рапорт, просит добавить госпаёк. Считает, что опыт и прежние заслуги перед Вашим Величеством дают ему возможность просить об этом.
Г е о р г и й. Безусловно. Беня как брат мне. Добавим. Дальше.
Ш т о п а н ы й. Наши люди донесли – Емеля подбивает народ к бунту.
Г е о р г и й. Пусть подбивает. Дальше.
Ш т о п а н ы й. Что делать с сотней арестованных, намедни по вашему указу  посаженных в темницу?
Г е о р г и й. Они не казнены?
Ш т о п а н ы й. Нет, Ваше Величество, все ждут, что вы помилуете их.
Г е о р г и й. И после этого Беня имеет наглость просить у меня добавки. А тюремную баланду он попробовать не хочет? Казнить!
Ш т о п а н ы й. Кого? Беню?
Г е о р г и й. Ты что? А головы рубить кому прикажешь?.. Нет, Беня нужен. Помиловать? Нет! Казнить! Сегодня же.
Ш т о п а н ы й. Будет исполнено.
Г е о р г и й. Что ещё?
Ш т о п а н ы й. К нам едут гости. Послы из разных стран.
Г е о р г и й. Ну что ж, будем встречать послов. У нас есть что показать.
Ш т о п а н ы й. Один Дворец Романтических Свиданий чего стоит.  
Г а б и о л о. И не только показать.
Г е о р г и й. Да-да. Мы им такое представление устроим. А я ещё…
Ш т о п а н ы й. Что, Ваше Величество?
Г е о р г и й. Поздравление в стихах.
Г а б и о л о. Ваше?
Г е о р г и й. Нет. Я Бене дал задание написать стишок к открытию Дворца. Он что-то там сочиняет на досуге.
Ш т о п а н ы й. Ваше Величество, а какой Фонтан Любви там возведён. Как всё продумано, как точно и со вкусом подано.
Г е о р г и й (Габиоло). Он что успел уже в фонтане искупаться?
Г а б и о л о (пожимает плечами). Лев Львович, как всегда…
Г е о р г и й. Вижу, что успел.
Ш т о п а н ы й. Я лично должен убедиться, что всё без срывов и помех должно работать. О, Фонтан Любви – прибежище Амура, сокрытое легчайшим покрывалом, зовёт быстрее окунуться вглубь великих таинств, снов и откровений.
Г е о р г и й. Не захлебнись слюной, мой генерал. Дай мне увидеть это чудо.
Г а б и о л о. Увидите, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Ой, замечтался я с вами. (Уходит от них, продолжая  поливать цветы.)

Все уходят.       

Площадь. Глашатай читает народу царский Указ. Недалеко от Глашатая стоят два стражника.

Г л а ш а т а й (стоит на бочке и читает Указ царя). Уважаемые соотечественники! Я решил обратиться к вам с нижайшей просьбой. Я считаю, наступил тот день, когда мы все должны понять, что всё зависит от каждого из нас. Не ваш любимый царь-батюшка, не кто-либо иной не поможет вам, только мы все вместе сможем построить нашу Великую Страну Каламбурию. И сады не зацветут, если нет садовника, и земля не будет давать урожая, если нет пахаря, который бросит в землю семя. Поверьте, мои уважаемые…
Е м е л я. Что? Нашему любимому царю-батюшке опять что-то потребовалось от нас. Мало он дерёт с нас шкур?
Г л а ш а т а й. Не мешай, Емеля, опять народ к бунту склоняешь? Я указ царёв читаю, как ты смеешь меня прерывать?!
Е м е л я. Читай-читай, царская геморройная затычка.
Г л а ш а т а й. Емеля, да за такие слова…
Е м е л я. Что, в морду дашь?
Г л а ш а т а й. Не выводи меня из себя. Я читаю важный документ.
Е м е л я. Чем же он важен?
Г л а ш а т а й. Да это же царский указ!
Е м е л я. А я думал…
Г л а ш а т а й. Емеля, зачем тебе думать, когда за тебя царь-батюшка обо всём подумал?
Е м е л я. То-то оно и видно.
Г л а ш а т а й. Итак, уважаемые соотечественники, ваш любимый царь объявляет конкурс: «Какой ты видишь свою страну в будущем?» Всё зависит от нас с вами, какую страну придумаем в той и жить будем! Победителя конкурса ждёт высокий приём у нашего любимого царя Георгия.
Е м е л я. Ох, хотелось бы мне встретиться с вашим любимым царём.
Ф е д я. А говорят, что царь – баба, а?
Г л а ш а т а й. О чём говоришь, дурень? Ты что с утра уже шары залил?
С т е п а н. Да нет, Федька, царь-то мужик, мозги у него бабьи.
Г л а ш а т а й. Да вы что, смерды, такое о царе говорить. В такой святой день, когда ваш любимый царь объявляет конкурс…
Е м е л я. Лучше бы он объявил конкурс на лучшее орудие пытки своим министрам-ворам. Уж мы бы придумали пытку.
С т е п а н. И не одну.
Е м е л я. Увидишь его, передай пожелание народа. Скажи мол, Емеля с друганами, желают видеть министра финансов, начальника полиции и палача Беню на колах.
Ф е д я. Да-да, надо им прописать лекарство от запора.

Народ  смеётся.

А в общем-то, Беня нормальный мужик. Ремесло своё знает. Хрясь по шее и без мучений на тот свет.
Г л а ш а т а й. Хоть что-то доброе сказали про Беню.
Е м е л я. Передай Бене, что и до него доберёмся. И мы его разделаем, как повар цыплёнка.
Г л а ш а т а й. Но вначале он тебя разделает, Емеля.
Е м е л я (показывает Глашатаю кукиш). А это видел, царская морда, меня не за что взять. Я законопослушная скотина. С меня что возьмёшь? Это пусть у Ёси голова болит. Пусть посидит и подумает в тюряге – с кем он решил тягаться. Кто такой Херц и кто такой наш любимый царь. А если ты не понял, царский ублюдок, то слушай сюда – я все силы положу на то, чтобы наш царь-батюшка был в добром здравии, долгих лет ему жизни. (У Емели на глаза наворачиваются слёзы. Смахивает слёзы.) Извини, слеза давит. Как вспомню, как наш царь-батюшка дни и ночи думает о нас грешных, беспокоится. «Где там Емеля, говорит. Как он там? Жив ли здоров?»
Ф е д я. Да-да, и обо мне, может, ненароком вспоминает. Как там Федька, всё по девкам да по девкам?
С т е п а н. Да, единственная забава и осталась у мужика.  
Е м е л я (глашатаю). Так что, уважаемый, передавай нашему царю-батюшке поклон. Даст Бог, свидимся. (Обращается ко всем). Я правильно говорю?
Ф е д я. Конечно.
Г л а ш а т а й. Ах, вы так?
Е м е л я. А как же? Долгие лета нашему любимому царю-батюшке.
Г л а ш а т а й. Вы что ещё издеваться решили над царём?
Е м е л я. Да как ты посмел подумать об этом? Ты, сучья блоха?
Г л а ш а т а й (страже). Взять его!

Стражники бросаются в толпу за Емелей. Но народ их не пускает и Емеля уходит.


День открытия нового здания психиатрической  клиники «Душечка». Георгий, Адольфио, Азазелло, Штопаный, Габиоло, Политик, Крик, Беня, Адам,  Поэт, Маня, Зина, Лиза, Рита.  Георгий и Адольфио разрезают алую ленточку перед входом в клинику.

Г е о р г и й. Свершилось, наконец! Теперь, я думаю, Адольфио, ты должен в доме скорби жизнь обитателям улучшить. Не клиника для умалишённых, а настоящий дворец для vip-персон. Как себе строил. Просторные палаты, бассейн, спортзал, бильярд, рулетка, баня, библиотека, что там ещё?..
А з а з е л л о. Театральный зал, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Ах, да я про театр и забыл. Что ж, Азазелло, на премьеру пригласишь?
А з а з е л л о. Да, приглашу. Заминка вся в шуте, найдём на роль шута актёра, возьмусь я в сей же час за постановку.
Г е о р г и й. А что ж ты раньше не сказал мне? Политик, ну-ка поразмысли, в твоём большущем заведенье не сыщется ли доброволец сыграть шута. Там у тебя полно их, дармоедов.
П о л и т и к. Дом Большого Блуда, замечу вам, Ваше Величество, совсем не предназначен для развлечений и прочих лицедейских штучек.
Г е о р г и й. Ой-ой-ой, какие мы серьёзные, Политик. «Замечу вам…» Да каждый там второй, лишь только помани его приличным гонораром, тебе и спляшет и споёт. И шутовской колпак, одев на лысый череп, прокукарекает. Иль я не прав?
П о л и т и к. А гонорар каков?
Г е о р г и й. Сто золотых – за роль шута!
П о л и т и к. Сто золотых – за роль шута?  Так бы и сказали, а то…
Ш т о п а н ы й. Ваше Величество, зачем нам народные заступники, я изображу такого, блин, шута, что…
П о л и т и к (отталкивает Штопаного). Я первый был. Господин Штопанный вам-то не по летам и не солидно играть шута.
Ш т о п а н ы й. А возраст тут при чём? Я ж не к молоденькой девчонке пристаю и говорю ей пошлые слова про то да сё…
П о л и т и к. Нет, вы не знаете как сложно сие искусство перевоплощения.
Ш т о п а н ы й. Да бросьте вы. Сто золотых – и нет проблем с шутом и перевоплощеньем. Смотрите (изображает  шута): «Царь не спеши, всему свой срок, будь осмотрителен и чуток, народу нынче не до шуток, остерегись…» А ты что можешь, Политик? Кроме заезженных слов о равноправии, свободе, братстве. Что можешь ты?
П о э т. Да, кто бы знал что роль Шута сегодня в большой цене – сто золотых за шутовской колпак и бубенцы.  
П о л и т и к. Ваше Величество, я думаю, вы решите по справедливости…
Г е о р г и й. Да будет вам. Договоритесь меж собой и Азазелло покажитесь, как скажет он – на том и порешим. И вообще, зачем мы собрались? Бог с ним с шутом. Итак, я поздравляю всех. Но сегодня не только праздник Адольфио. Сегодня хочу порадовать Политика – ему я отдаю под  Дом Народной Мысли…
П о л и т и к. Что? Неужели дождались…
Г е о р г и й. Как обещал. Дарю вам этот дом (показывает на здание, где прежде находилась психиатрическая клиника). Теперь чтоб я не слышал, что у вас нет места, где можно вам приткнуться и поспорить о судьбах государства и народа. Берите и владейте этим домом и чтобы мысли только светлые рождались в стенах столь дорогих мне…
П о л и т и к. Что ж, благодарю.
Г е о р г и й. Ты что так скис? Или не нравится…
П о л и т и к. Нет, что вы. Вы поступили как разумный государь. Нам всем необходимо место, где мы могли бы встретиться, подумать о судьбах милого Отечества. Спасибо. (Пытается поцеловать Георгию руку).
Г е о р г и й. Ну что вы, бросьте. Ну зачем, не надо. (Протягивает руку Политику для поцелуя). Кстати, этот дом я вам передаю с его сидельцами. Что мне с ними делать? У них такие мысли! Вы знаете как государство построить, чтоб каждый в нём был счастлив и свободен? Я не знаю, они знают. А какая у них надежда на народ!.. Но есть там один головастый и ушастый, уж какие только к нему меры устрашения не применяли – всё одно твердит, я царь Георгий!
А д о л ь ф и о. Да, имеется такой. Что вы хотите? Типичный случай маниакально-депрессивной фобии. Или говоря проще – манипулос кирбелеус халазус тривестинус нострадамус хиполамус, что означает: горбатого только могила исправит.
Г е о р г и й. Да, господа, вот так прям и кричит: я царь, говорит! Георгий! Я царь!
П о л и т и к. Да вы что, Ваше Величество?
Г е о р г и й. Вот те крест! (Крестится.) Так вот и живи в сомненьях – царь ты иль не царь!..
Так что новую клинику загаживать подобными экземплярами я не позволю. Это будет образцовая клиника. Всякий сброд сюда толкать не будем. Лев Львович, а теперь сюрприз и для тебя.  Вскоре для милых дам мы открываем Дворец Романтических Свиданий. Красивый, я скажу вам, белокаменный дворец с фонтанами, аллеями и парком. И мы утрём всем заграницам нос. А тебе, суду и казначейству я здание, что прежде занимали девчонки шаловливые мои, отдам, уж так и быть. Въезжайте и владейте!
Ш т о п а н ы й. Ушам своим не верю! Это правда?
Г е о р г и й. Правда, отдаю.
Ш т о п а н ы й. Благодарю вас, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Все благодарности потом.
Ш т о п а н ы й. Если бы вы знали, как я туда стремлюсь попасть. Вы угадали моё давнее желание. Там  комнатушка есть заветная одна, её под кабинет себе я справлю.
Г е о р г и й. Не та ли, где Марго…
Ш т о п а н ы й. Ни слова больше, Ваше Величество. Я прошу, ни слова.
Г е о р г и й. Хорошо, хорошо. Ну что ж прекрасно. Разбросал я вас. Теперь заступникам народным будет и разместиться где и поработать. (Обращается к собравшимся). Может быть, кто хочет выступить и поделиться радостью.

Выбегают два человека в больничных пижамах, по всей видимости, пациенты клиники.

П е р в ы й  э к с - м и н и с т р (пытается вскочить на Второго экс-министра). Ну-ка, дай-ка я вскачу. Ты что, совсем страх потерял?
В т о р о й  э к с - м и н и с т р (грозно).Ну-ну. Как смеешь ты? Мне, Нерону, вдруг диктовать условия свои. Ты моя лошадь (кричит). А ну стоять, стоять на месте я сказал. (Бьёт его по заднице). Загнись. (Вскакивает на него). Вперёд.

Выбегают четыре санитара, готовые увести пациентов в клинику.   
 
А д о л ь ф и о (подаёт знак санитарам, чтобы они отошли в сторону, обращается к Георгию). Простите, ради Бога, за этот инцидент. Два новеньких министра поступили сегодня к нам. Никак не разберутся кто из них хозяин и кто лошадь. (Подходит к Первому экс-министру). Вы кто у нас?
П е р в ы й  э к с - м и н и с т р. Я – Нерон.
А д о л ь ф и о. Прекрасно. А он кто?
П е р в ы й  э к с - м и н и с т р. Он – моя лошадь. Возлюбленная лошадь.
В т о р о й  э к с - м и н и с т р. Нет, всё ты врёшь. Нерон здесь я.
А д о л ь ф и о. Конечно ты. Сестра!

Выходит Медсестра с тарелочкой на которой два шприца.

Милая, витаминчик сделайте Нерону и его лошади.
П е р в ы й  э к с - м и н и с т р. Возлюбленной лошади.
А д о л ь ф и о. Хорошо, хорошо, возлюбленной лошади. Ох, сладкие мои, вы и не знаете какой это волшебный витаминчик, сульфазин называется. (Обращается к медсестре.) По полной программе, милая. (Подаёт знак санитарам, чтобы подошли). Всё пройдёт, голуби мои. Вам сейчас станет легко и тепло разольётся по вашему телу. (Санитары держат пациентов. Медсестра ставит им уколы.) А то, видишь ли, в министерстве, всё с бумагами, всё с просителями. Каждому объясни, чего ты хочешь поиметь за свои труды. Народ-то непонятливый пошёл, принципиальный, здесь не только башню сорвёт, но и ориентацию поменяешь. Но ничего, не таких поднимали. Были и потяжелее случаи. (Санитары  уводят  пациентов).

Возвращается к Георгию.

А д о л ь ф и о. Извините.
Г е о р г и й. А я уж, грешным делом, подумал, вы сценку здесь решили разыграть. В честь праздника.
А д о л ь ф и о. Да нет, ну что вы. Эти только что поступили. Клиника уже начала работать.
Г е о р г и й. Правильно, правильно.
А д о л ь ф и о. Переработали министры-бедолаги. Всё им хочется на кого-то запрыгнуть, кого-то обуздать.
Ш т о п а н ы й. А я смотрю на Азазелло, он выпучил глаза, понять не может, что же происходит.
А з а з е л л о. Да, мне б таких актёров. И надо же, как вжились в роль. Возьму их на заметку.   

Затемнение.


Комната Обломова. Полина встаёт с дивана, берёт сигарету с журнального столика и идёт на кухню.  Затем проходит с зажжённой сигаретой в комнату, открывает платяной шкаф, достаёт футболку и идёт в ванную комнату. Некоторое время её нет.

О б л о м о в. Полина. Ты здесь? Полина. (Через минуту всё повторяется сначала.) Полина… Полина…

Выходит Полина  в одной футболке, с закрученным полотенцем на  голове. Идёт на кухню.

О б л о м о в. Полина. Ты здесь? Полина.
П о л и н а. Да, Илюша. Я на кухне. Ты встал?
О б л о м о в. Нет. Принеси попить, а.
П о л и н а. Поднимайся, дорогой. (Появляется в комнате  с чашкой в руке. Подходит к Обломову.) Держи. Любовничек ты мой.
О б л о м о в. А что у нас прямо ничего и не было?
П о л и н а. Да вот как-то так, представляешь. Вчера думала я тебе устрою, так обломать девушку. Я уже приготовилась было, думаю, ну сейчас мы с ним дадим жару, а он дрыхнет, негодный.
О б л о м о в. Извини, Полина. Исправлюсь.
П о л и н а. Вставай, исправляльщик. Хорошо хоть догадалась пьесу почитать.
О б л о м о в. Каламбурию?
П о л и н а. Каламбурию, Каламбурию.
О б л о м о в. Ну и как?
П о л и н а. Силён. Только вот что-то нет у тебя в пьесе ни одной женщины положительной. Всё какие-то проститутки.
О б л о м о в. Да, есть такой грех. Сколько успела прочитать?
П о л и н а. Да половину.
О б л о м о в. Читай дальше.
П о л и н а. Илюша, я так соскучилась по тебе. (Садится на диван.)
О б л о м о в (обнимает её, целует). Полина, может быть по маленькой, взбодримся?
П о л и н а. Илюша, а всё на столе. Вставай, умывайся. Подходи на кухню.
О б л о м о в. Опять вставать. Опять умываться.
П о л и н а. Давай, давай, не ленись.
О б л о м о в (идёт в ванную комнату. Полина на кухне накладывает тосты и наливает кофе. Обломов в халате входит на кухню). О, какой шикарный стол!
П о л и н а. Ну уж и шикарный.
О б л о м о в. А это что? (Берёт рюмку с коньяком.)
П о л и н а. Лекарство. Организм поправить.
О б л о м о в. Нет, это не лекарство – это поэма! (Рассматривает коньяк на свет.) Это великая песнь народов мира! (Выпивает. С облегчением.) О-о! Хорошо-то как!... Какая ты сегодня очаровательная!
П о л и н а. Ну, спасибо! Как мало надо мужику, чтобы он заметил очаровательную женщину.
О б л о м о в. Прости подлеца. Можно ещё раз повторить заход на кухню? (Порывается встать из-за стола.)
П о л и н а. Да ладно уж сиди, я пошутила.  
О б л о м о в. Как ты себя чувствуешь, солнышко?
П о л и н а. Прекрасно! Я летаю.
О б л о м о в. А где крылышки?
П о л и н а (показывает на спину). Вон они. Невидимые.
О б л о м о в. Ангел ты мой!  
П о л и н а. Твой, твой. Ты вот кофе пей, остынет.
О б л о м о в. Да, да, пью.
П о л и н а. Что ты со мной делаешь?
О б л о м о в. Что я с тобой делаю? Ну я уже пью, ты же видишь.
П о л и н а. Илюша?
О б л о м о в. Что?
П о л и н а. Я не знаю… Как я поеду домой?
О б л о м о в. Да, давай обсудим, как ты поедешь домой.
П о л и н а. Нет, ну я серьёзно.
О б л о м о в. И я серьёзно. Секунду. (Пауза.)  «При виде догорающего солнца, умирающего дня покой и гармония объемлют душу. И вновь постигаешь: нет, мы не умираем - мы только прячемся в природе! Чего желать? Что оплакивать в этом мире? Вкус вина, мёда, устриц? Но мы всё это изведали тысячи раз! Или милости Фортуны, которые мы, как голодные псы, пожираем целыми кусками - проглотим и вкуса не почувствуем? Всё суета! Пора! Прочь из гостей! В гавань! В гавань!»
П о л и н а. Понятно. Значит «прочь из гостей»?
О б л о м о в. Я не об этом.
П о л и н а. А о чём?
О б л о м о в. У меня состояние в последнее время, как бы это поточнее выразить… словно читаешь и перечитываешь чьи-то графоманские вирши. Словно все сговорились и подсовывают мне какую-то ахинею. А ты должен читать, читать и читать весь этот бред и восхищаться. А чем там восхищаться?  
П о л и н а. Ты о чём, Илюша?
О б л о м о в. А мне хочется настоящего. Настоящих чувств, настоящих слёз, наконец, настоящей трагедии,
П о л и н а. Зачем, мой хороший?
О б л о м о в. А из настоящего осталась только смерть. Ну нет больше ничего из настоящего!
П о л и н а. Да ну тебя! Скажешь тоже.
О б л о м о в. Мне когда-то цыганка нагадала лёгкую смерть.
П о л и н а. А разве такая бывает?
О б л о м о в. Бывает. Во сне. Представляешь, ложишься спать, а сам настроил планов на годы вперёд, договорился с кем-то о встрече, любимой женщине пообещал, что вы завтра обязательно встретитесь, но это завтра не наступает.  
П о л и н а.  Да ну тебя! Не надо о грустном.
О б л о м о в. Разве я о грустном? Я говорю о счастье незнания своего последнего часа.
П о л и н а. Ну зачем ты об этом?
О б л о м о в. О чём, моё солнышко? Это же так прекрасно, незаметно уйти из жизни… Не мучая никого, не кашляя по ночам, не писаясь в  постель, не создавая проблем домашним. Заснул и гуд бай!  Поэтому ночь надо проводить в объятиях любимой женщины… (Встаёт из-за стола, подходит к Полине, берёт её на руки и несёт в комнату.)
П о л и н а. О, да ты ещё хоть куда! У тебя впереди столько ночей…
О б л о м о в. Да, есть ещё порох в пороховницах! (Опускает Полину на диван. Присаживается рядом.) Ну что, моя красавица? Что будем делать?
П о л и н а. Что?
О б л о м о в. Я первый спросил.
П о л и н а. Что ты спросил?
О б л о м о в. Полина, а ведь я о тебе ничего толком и не знаю. Встречались, говорили ни о чём. Занимались любовью.
П о л и н а. Любовью не занимаются. Занимаются сексом.
О б л о м о в (с иронией). Да-да. А любви отдаются в беспамятстве и божественном восторге.
П о л и н а. Я прошу тебя – не надо… Не надо путать траходром с ложем любви.
О б л о м о в. О-о, мадам, а вы талантливая ученица.
П о л и н а. Да перестань!
О б л о м о в. Есть предложение.
П о л и н а. С удовольствием.
О б л о м о в. Вот что мне в тебе нравится – всё понимаешь с полуслова. У нас там что-нибудь осталось?
П о л и н а. Классическая фраза! Нет, дорогой, я последнюю рюмку еле нацедила.
О б л о м о в. Тогда возмём из запасов моей любимой соседки.
П о л и н а. Соседка-то хоть ничего?
О б л о м о в. Думаю, что была ничего… лет пятьдесят назад.
П о л и н а. Ну ладно, успокоил.
О б л о м о в. Полина, четвёртая полка снизу, где «Литературное наследие», как раз за Монтенем… да-да, за его «Опытами». (Полина  вытаскивает книгу, достаёт фигурную бутылку.) Прекрасно! У ней не только огурчики отменные, но и самогон. Лучше, чем все эти джины и виски.     
П о л и н а. Смотрится бесподобно. (Ставит на журнальный столик.)
О б л о м о в. А как же? Морда лица прежде всего. А сейчас ты попробуешь и саму начинку…  Но к народному питью надо сальца порезать, да хлеба. Помидоры, огурчики там. Посмотри в холодильнике.
П о л и н а. Сейчас сделаем. Илюша, а ты пока стол пододвинь поближе к дивану.

Обломов встаёт, пододвигает столик к дивану. Подходит к книжному шкафу берёт стрелы для игры в дартс и бросает в мишень, которая висит на стене.   

О б л о м о в. Мы сегодня устроим не только царский стол, но и царскую любовь.
П о л и н а (из кухни). Как это?
О б л о м о в. Об этом не рассказывают.
П о л и н а. Хорошо, не рассказывай, покажешь.
О б л о м о в. Для этого нужно определённое состояние.
П о л и н а. Как скажешь, милый.
О б л о м о в. Душевное, разумеется.
П о л и н а. Я понимаю.
О б л о м о в. Ты скоро там?
П о л и н а. Сейчас. Твои любимые огурчики порежу.
О б л о м о в. Вау! Три десятки подряд! Нет, мне за это полагается.
П о л и н а. Раз полагается – будет!
О б л о м о в. Этот дартс, как семечки. Начнёшь – не остановишься. По нему даже чемпионаты мира проводят.
П о л и н а. А я несколько раз играла, мне не понравилось.
О б л о м о в. Не с теми играла. Это как первый опыт в любви. Неумелый партнёр и всё – отвращение к этому интересному делу. Важно кто тебя учит этой игре. Я тебе руку поставлю. Я вот в детстве, наверное, не доиграл, так сейчас отрываюсь.
П о л и н а (появляется с блюдцами, где аккуратно порезаны дольки сала, хлеба, огурчики, помидоры. Ставит блюдца на столик. Садится на диван, подобрав под себя ноги.)
О б л о м о в (берёт бутылку, разливает по фужерам). Ну что, нoлито. (Берёт фужер.) Вздрогнули.
П о л и н а (берёт фужер). И всё?
О б л о м о в. Ну что ты! Это только начало…

Возьми сей напиток. Его пригубив,
Ты вспомнишь далёкие годы.
Когда мы с тобой, обо всём позабыв,
Входили в любовные воды.
Наивные дети – ну где же нам знать,
Что всё быстротечно и тленно?
Мои поцелуи желавшая брать,
Сама целовалась отменно.  
Тебе, моя девочка, в тысячный раз
Готов произнесть «Аллилуя!»,
За этот восточный разрез твоих глаз,
За чувственный жар поцелуя!
 
П о л и н а. О-о-о!!! Опять экспромт?
О б л о м о в. Да, графоманим понемногу.
П о л и н а. «За этот восточный разрез твоих глаз…» (Растягивает пальцами уголки век). Я похожа на япона-маму?
О б л о м о в. Вылитая. Ну давай. За нас.

Чокаются. Выпивают.

Ах, хороша, зараза! После первой не закусываем.
П о л и н а. Ой, ой, ой! (Закусывает.)
О б л о м о в. Ну как?
П о л и н а. Предупреждать надо. И зачем эту дрянь люди пьют – не понимаю.
О б л о м о в. Ещё пару раз заглотни – поймёшь.
П о л и н а. Нет, всё. Это я так за компанию. Я крепкие напитки не пью.
О б л о м о в. А кто пьёт? Ты ещё не видела как пьют.
П о л и н а. Ты меня с кем-то спутал, Илюша. Может быть твои бабы и пьют этот самтрест.
О б л о м о в. Почему сразу бабы?
П о л и н а. А что к тебе приходят девочки?
О б л о м о в. Ну девочки, скажем так. Полина, раз ты не можешь, я не настаиваю, ну уж за любовь-то выпьешь.
П о л и н а. Нет и за любовь не выпью.
О б л о м о в (разливает спиртное  по фужерам). Левой рукой. За любовь, Полина! Не чокаясь, левой рукой. (Выпивает.)
П о л и н а (выпивает). А-а-а-а-а! Какая дрянь!
О б л о м о в. Правильно! За любовь надо пить до дна… На, держи. (Подаёт ей огурчик.) Ты знаешь, я сейчас вспомнил нашу первую ночь.
П о л и н а. Нашёл когда вспомнить. Вроде мы тогда не пили никакой самогонки. С чего ты вдруг?
О б л о м о в. Да так.
П о л и н а. А помнишь, ты мне сказал тогда, что меня ждёт большое будущее?
О б л о м о в. Неужели говорил?
П о л и н а. Что я стану известной моделью, и должна забыть о театре.
О б л о м о в. И это говорил?
П о л и н а. Да говорил, говорил. Всё-то ты помнишь, не придуряйся. Ты сказал, что подиум станет моей сценой. Так оно и получилось. А помнишь? Сейчас… Твои слова: женщина, когда она одна, всю  жизнь проводит в сплошных репетициях и генеральных прогонах при пустых залах, но когда в её жизни появляется мужчина…
О б л о м о в. Когда в её жизни появляется мужчина – это премьера при бешеных аншлагах.
П о л и н а. Да. Это так. Ты предсказал моё будущее. Ты запрограммировал меня на успех. Но не на счастье. Я стала известной моделью, но больше известна своими скандалами и поклонниками.
О б л о м о в. Вот видишь – у тебя поклонники, а у меня бабы. Я же не говорю о твоих мужиках.
П о л и н а. Ну ладно, всё, всё. У тебя поклонницы, девочки, дамочки, мадамы. Кто ещё? Илюша, не строй из себя обиженку.
О б л о м о в. Да, такие иногда мадамы попадаются.
П о л и н а. Вот только не надо сейчас о них, я тебя умоляю.(Встаёт, берёт сигарету, закуривает. Устраивается на диване в той же позе.)
О б л о м о в. Мадам, не курите в постели, это чревато.
П о л и н а. Я не курю в постели, к твоему сведению. И я не из твоих мадамочек.
О б л о м о в. Не обижайся. Дай сюда. (Забирает у неё сигарету, делает две затяжки и тушит её в пепельнице.)
П о л и н а. Это что за наглость, Обломов?
О б л о м о в. Тише, тише, кот на крыше. Давай лучше дринькнем.
П о л и н а. Ни за что! Не буду я с тобой дринькать. Отобрал сигарету. Сидела, никому не мешала.
О б л о м о в. Ну ещё губки надуй.
П о л и н а. И надую. (Дует, вроде надувает шарик.)  
О б л о м о в. Ты что?
П о л и н а. Это я так губы надуваю. (Смеётся.)
О б л о м о в. А ты помнишь тогда, в ресторане, я подошёл к тебе? Вы сидели шумной компанией…
П о л и н а. Да. Пригласил на танец…
О б л о м о в. Я представился поэтом-эмигрантом из Франции. Париж, Мулен Руж, Елисейские поля…
П о л и н а. Что меня окончательно добило. Хотя я не поверила ни в какого поэта, тем более эмигранта, но  мне захотелось стать твоей музой. Это так необычно – муза французского поэта.
О б л о м о в. Ха. Помнишь? Ломал язык, говоря на «вашем трудном русском»…
П о л и н а. Я очень хочу понравиться эта девушке, ой, немножко не так сказал, эта девушка мне очень понравиться. (Смеётся.) Ты до сих пор валяешь ваньку, когда знакомишься с девушками?
О б л о м о в. Я уже не знакомлюсь.
П о л и н а. Да ну, не ври.
О б л о м о в. Я раззнакамливаюсь.
П о л и н а. Да?
О б л о м о в. Да.
П о л и н а. А помнишь, ты плёл всякую чепуху о том, что любят французы, а главное, как любят? И сказал, что при случае научишь этому и меня…
О б л о м о в. А почему бы и нет, сказал я тогда.
П о л и н а. И научил.
О б л о м о в. Ты была талантливой ученицей.
П о л и н а. Мне это безумно понравилось.
О б л о м о в. Что именно?
П о л и н а. Учиться любви.
О б л о м о в. Учиться любви можно всю жизнь. Впрочем, любви нельзя научиться, можно только освоить технические приёмы.
П о л и н а. Та ночь была напоена поэзией и звёздным небом. Помнишь, мы вышли тогда во двор, набросив на себя простыни, как патриции и любовались звёздным небом.
О б л о м о в. А Макс, Макса-то помнишь?
П о л и н а. Это тот, который в сиську пьяный, полз домой?
О б л о м о в. Да, отшатнулся от нас, по-моему, сразу же протрезвев.
П о л и н а. Ему наверное показалось, что он на том свете.
О б л о м о в. Ну да.
П о л и н а. Ты к нему: Макс, Макс, а он машет перед собой руками, вроде как поплыл или отгоняет нечистую силу… А помнишь, в чём я была в тот вечер?
О б л о м о в. Конечно. Ты была во всём белом. Белое платье…
П о л и н а. Нет, платье было серое, с отливом.
О б л о м о в. Нет, ну что-то белое у тебя всё равно было. Я помню, что-то белое снимал.
П о л и н а. Может быть, может быть. Во всяком случае, не платье.
О б л о м о в. Да?
П о л и н а. А помнишь, ты написал потом стихотворение?
О б л о м о в. Что-то написал. (Пытаясь вспомнить.) Вот только подзабыл начало...
П о л и н а. Илюша, как можно такое забыть? Не понимаю. Я живу с ним. А ты – забыл…
                    Бог или случай свёл нас – всё равно,
                    Но мы сомкнули за спиною руки.
                    Мы шли друг к другу так давно
                    Через предательства, любовь, разлуки.
                    Кто угадает сей намёк Судьбы?
                    Но ты уже окликнут молча взглядом.
                    Единственный, ты вырван из толпы,
                    Сегодня с этой женщиной ты рядом…
О б л о м о в. И от магических усилий и потуг,
                       Когда не только руки целовали,
                       Но и язык, покинув речи круг,
                       Вдруг побежал в таинственные дали,
                       Найдя вслепую, он припал к губам…
                       Ты поплыла в серебряной гондоле,
                       К далёким флорентийским берегам,
                       К роскошным италийским взгорьям.
П о л и н а. О, бесконечный поезд в Никуда,
                    Когда летишь на скорости Вселенной
                    И мчатся всех влюбленных города
                    Перед глазами новой пленной…
                    Бог или случай свёл нас – всё равно,
                    Но мы сомкнули за спиною руки…
(обнимает и целует его). Как ты это почувствовал?
О б л о м о в. Не знаю. Но ты была тогда бесподобна.
П о л и н а. Только тогда?
О б л о м о в. Не набивайся на комплименты.
П о л и н а. Бессовестный, ты в тот раз перешёл все границы. Ты хотел, чтобы я умерла под твоими ласками?
О б л о м о в. Нет, я просто не мог остановиться. Мне было мало, мало, мало, и я целовал тебя как безумный.
П о л и н а. Ты тогда высосал из меня все соки.
О б л о м о в. Какая ты была вкусная. Во всех местах. Ты стонала, рычала, царапалась.
П о л и н а. Да? Не помню. Я только помню, как ты меня целовал. Какое-то истязание лаской. Какой же ты был жадный в тот момент. Как ты целовал, целовал…
О б л о м о в. Как?
П о л и н а. Как голодная, обезумевшая пантера. Ты меня терзал, словно хотел разорвать своими кошачьими губами…
О б л о м о в. Ну уж и кошачьими?
П о л и н а. А я не могла тебя остановить и сказать – хватит! Я же сдохну сейчас под тобой!.. Ты знаешь, что мне нравится в мужчине?
О б л о м о в. В мужчине должен нравиться мужчина.
П о л и н а. Нет. Это подразумевается. Мужчина должен быть… как бы это точнее сказать… поэтом в постели.
О б л о м о в. Ещё скажи поэтом с большой буквы.
П о л и н а. Это игра слов, главное, чтобы был талантливым поэтом.
О б л о м о в. А если молотобоец или дровосек?
П о л и н а. Нет, с дровосеком скучно, тягомотно. Но когда это поэт! Вот где отрыв в беспредел и астрал! Ты чувствуешь себя не просто лежащей на промятом диване, ты – на ложе любви!
О б л о м о в (улыбается). О, моя восторженная девочка!.. Неужели это ещё возможно!
П о л и н а. Что?
О б л о м о в. Возлежать на ложе любви, чувствуя, что лежишь на промятом диване. (Пробует кулаком на упругость диван.) Кстати, где ты нашла промятый диван? Ты оскорбляешь моё ложе любви.
П о л и н а. Ну что ты, милый. Как я посмею.   
О б л о м о в. Это у Марины Цветаевой: «О, поэты, поэты! Единственные настоящие любовники женщин!»
П о л и н а. Да, это правда!  
О б л о м о в. Мы скоро расстанемся?
П о л и н а (вздохнув). Да. Я завтра уезжаю.
О б л о м о в. Как в добрых старых синема: «Он научил её жить… А она научила его любить»...
П о л и н а. Нет, наоборот. Он научил её любить, а всему остальному она научилась сама…
О б л о м о в. Погоди. (Встаёт, идёт в прихожую, несёт ключ от входной двери.) Вот, возьми. (Отдаёт ключ Полине. Она его берёт и кладёт на журнальный столик. Обломов садится в кресло, которое стоит  недалеко от столика.) Можешь приходить ко мне в любое время. Меня не будет, ничего, живи. Придёшь ночью, под утро, буди, разрешаю. Я хочу, чтобы ты была со мной всегда, когда тебе захочется.
П о л и н а. Да? Тогда мы встретимся с тобой ровно через год.
О б л о м о в. Согласен.
П о л и н а. А ты не боишься, что я могу прийти и накрыть тебя с любовницей?
О б л о м о в. Нет, не боюсь. Я ей объясню, что ты это всё, что у меня осталось в этой жизни…
П о л и н а. Но ты не спросил, как я к этому отнесусь.
О б л о м о в. Я, думаю, ты меня поймёшь.
П о л и н а. Зря ты так думаешь.
О б л о м о в. Поймёшь.
П о л и н а. Не пойму.
О б л о м о в. Хорошо, ты застаёшь меня с любовницей – твои действия?
П о л и н а. Зря ты смеешься.
О б л о м о в. И всё-таки?
П о л и н а. Я убью её.
О б л о м о в. Ого!
П о л и н а. Я серьёзно.
О б л о м о в (смеётся). Отдавай ключ назад. Я не хочу быть замешанным в криминале. (Встаёт с кресла и тянется к ключу, но Полина его опережает и берёт ключ.)
П о л и н а. Не отдам. Зря смеёшься. Вы будете спать, а я подойду и задушу её. Потом тебя… а потом и сама вздёрнусь в туалете на трубе.
О б л о м о в. Обязательно на трубе? А это как, извините? Ты где там трубу нашла?
П о л и н а. Не на трубе, так в окно сигану.
О б л о м о в. С первого этажа?
П о л и н а. Перестань, Илюша. Я, смотрю, для тебя это прямо, как бальзам на душу. Из любви к тебе женщина готова лишить себя жизни, а ты смеёшься.
О б л о м о в (встаёт с кресла, подходит к Полине, садится на диван и обнимает её). Ну что ты, Полина, ну что ты? Да не стою я этого.
П о л и н а (восхищённо). Ты ещё не знаешь – какой ты!
О б л о м о в. Знаю. Это ты не знаешь, какой я. А я себя давно знаю.
П о л и н а. Всё равно, если я тебя застану с другой бабой… Просто не знаю, что я сделаю. Илюша, пусть они будут, но без меня. Я не хочу о них знать. Нет, не так! Я не хочу, чтобы они у тебя были! Слышишь?! Не хочу! И если только я увижу хоть одну эту тварь с тобой в постели, я за себя не ручаюсь.
О б л о м о в. А вне постели можно?
П о л и н а. Ты зря смеёшься, Илюша.   

Раздаётся мелодия сотового телефона.

О б л о м о в. Кому-то я срочно понабился. (Берёт сотовый с журнального столика.) Да… Привет… Как не работает? Вчера работал… Может, отключили… Во сколько?
В 17.00?... Обязательно?.. У меня здесь любимая женщина… Нет, Андрюха, не могу… Слушай, мужик. Ты мужик или не мужик?.. Ты не прав. Со мной сидит женщина. Какая к чёрту презентация!.. Нет – это самая любимая женщина… Да иди ты!.. Хорошо. (Передаёт Полине телефон.) Скажи ему, что я не могу…
П о л и н а. Да...
О б л о м о в. Я сижу с женщиной своей мечты, со своей настоящей любовью!
П о л и н а. Погоди, Илюша, ничего не слышу. Да-да… Ну я не знаю, как я его могу держать, если надо… не знаю... Нет, я не пойду… Спасибо, нет-нет… Спасибо… Держи, Илюша. (Передаёт Обломову телефон.)
О б л о м о в. Да… Андрюха, ну не могу я, не могу… Ну, хорошо, хорошо… Во сколько? В 18.00?.. Ладно. Буду… Пока.
П о л и н а. Кто это?
О б л о м о в (встаёт с дивана). Нас с тобой пригласили...
П о л и н а. Не нас, а тебя, Илюша. Я никуда не пойду.
О б л о м о в. А я без тебя не пойду.
П о л и н а. Да перестань. Что там?
О б л о м о в. Презентация его книжки. (Встаёт с дивана, начинает одеваться.)
П о л и н а. Так, конечно, иди.
О б л о м о в. А ты как?
П о л и н а. Да ты за меня не беспокойся. Найду чем заняться.
О б л о м о в. Только смотри никуда.
П о л и н а. Да куда я от тебя уйду. А это надолго?
О б л о м о в. Сложно сказать, но я постараюсь пораньше.
П о л и н а. Ты уж постарайся.
О б л о м о в. Давай на посошок.
П о л и н а. Нет, Илюша. Мне уже хватит. Ты хочешь меня убить, что-ли?
О б л о м о в. Ну как хочешь.
П о л и н а. Может тебе придётся выступить, сказать что-нибудь.
О б л о м о в (наливает себе). Надо будет выступим. И скажем. (Выпивает.) Ой, как хорошо! (Занюхивает рукавом сорочки.) Вот теперь я себя чувствую человеком! Полина, ты только не скучай. (Целует.) У нас вся ночь впереди.
П о л и н а. Я-то помню.
О б л о м о в. Я ненадолго. Надо, надо, понимаешь?
П о л и н а. Понимаю.

Обломов уходит.

(Накрывает салфеткой блюдца. Подходит к телефону, включает его и набирает номер.)

Юля, привет!.. Уехал на презентацию книжки… Нет, что ты. Я буду его ждать… Юлька, да неохота… Ты уж извини… Нет, какой Гриша, у меня Илюша, получше всяких Гриш… Ну и что?.. Ну и плевать… Да о чём с ним разговаривать – о футболе да о боях без правил… Да там интеллекта – ноль! Да перестань… если это тот Гриша. Тот? Ну тогда это полнейший абзац! Я тебе не завидую. Нет, нет, Юленька, ты уж как-нибудь сама с ними… Ну не знаю, что делать… Нет, ко мне не надо. Ни в коем случае!  Я с Илюшенькой сегодня и всегда… Всё моя радость, пока! Не обижайся… Пока-пока. (Идёт на кухню, открывает холодильник, смотрит, что есть из запасов. Звонит телефон. Работает автоответчик.)
Илья, привет! Это Ксюша. Я собралась сегодня к тебе (Полина подходит к телефону.). Я не могу без тебя…
П о л и н а (поднимает трубку.) Зря собралась!.. А тебе какое дело!.. И не звони больше… Да пошла ты, шлюха подзаборная. (Бросает трубку.) Сучка!.. Ох, Илюша, и достали же они меня твои девочки!  (Отключает телефон. Подходит к столу, наливает немного самогона в фужер, выпивает.) Ва-а-а-а!!! Хороша, зараза! Подносит запястье к носу, занюхивает. (Берёт пьесу с журнального столика, ложится на диван и начинает читать.)

Затемнение.   

Царский кабинет. Георгий и Габиоло сидят за столом, играют в карты. Невдалеке сидят Крик и Гарик.

Г е о р г и й. Габиоло, где это ты так ловко научился играть в очко?
Г а б и о л о (даёт карту Георгию, себе). А как ты думаешь, где?
Г е о р г и й. Не знаю.
Г а б и о л о (зевает). В тюряге.
Г е о р г и й. Где?
Г а б и о л о. Шутка. Держи. (Даёт карту Георгию). Это моя профессия. Вот у тебя профессия какая?
Г е о р г и й. Да ты знаешь, как-то не задумывался – царь да царь.
Г а б и о л о. Ещё?
Г е о р г и й.  Да.
Г а б и о л о (бросает карту Георгию). Вот видишь, а я с малых лет, сопля зелёная, уже думал – кто я? Это главное. Чем раньше задумаешься, тем лучше. Очко? Нет?
Г е о р г и й (выбрасывает карты). Да что такое?
Г а б и о л о. Не волнуйся.  (Тасует карты). Вот у тебя папка с мамкой, всякая там прислуга ходила за тобой, нос вытирала, на горшок сажала. А я с пацанами дворовыми дрался, мне некогда было высмаркивать в ажурные платочки сопельки, утрёшь рукавом кровь и в драку. А посрать захотел, в кусты забежал, пару минут всех делов, травой подтёрся и готово. Так, что у нас на кону?
К р и к. Ваше Величество, уймитесь, вы что разошлись? Вы так всё проиграете.
Г а б и о л о. Да мы по джорджику. (Вновь раздаёт).
К р и к. Ничего себе по джорджику. Сто семьдесят тысяч выиграли. В наглую просто.
Г а б и о л о. Я бы попросил не выражаться. Ещё?
Г е о р г и й. Ещё.
Г а б и о л о (бросает карту Георгию). Предупреждаю, я человек нервный, могу в порыве и зацепить, и будет немножко больно. А вы человек нежный, я смотрю.
Г е о р г и й. Себе. Господин Крик, прислушайтесь что вам говорит товарищ Габиоло.
Г а б и о л о. Себе так себе. (Бросает карту себе.) Да, прислушайтесь. А то может от вас остаться один крик.
Г е о р г и й (смеётся. Крику). Слушай, ты главное не переживай. Всё равно мы его сделаем!
Г а б и о л о. Сделаешь, сделаешь, Ваше Величество. (Бросает себе карту. Смотрит.) По-моему, очко.
Г е о р г и й. Ну надо же! А у меня двадцать.
К р и к. Ваше Величество, так дело может дойти и до короны.
Г а б и о л о (тасует карты). Его Величество очень азартный человек. Вы, господин, как вас там, Вой…
К р и к. Не коверкайте мою фамилию.
Г е о р г и й. Тихо! Вон Гарик сидит и молчит, что ты здесь выступаешь.
Г а б и о л о. А ему по штату положено.
Г е о р г и й. Да что же это такое! Слушай, а ты случаем не шулер?
Г а б и о л о. Обижаешь, начальник. Это гнилое дело я бросил лет в двадцать пять. Когда еле ноги унёс из одного заведения. И вовремя унёс. Иначе разорвали бы. С тех пор я понял, что это очень плохо. Так что, играем?
Г е о р г и й. Играем.
Г а б и о л о. А что у нас на кону?
Г е о р г и й. Ставлю вот этот перстень. Фамильный. (Снимает с пальца перстень).
Г а б и о л о. Фамильный, говоришь?
К р и к. Я уже не могу на это смотреть.
Г а б и о л о. Не смотри. (Раздаёт карты).
Г е о р г и й. Нет, это что-то невероятное. Ну в начале же игра шла.
Г а б и о л о. Да, я тоже удивлён, Ваше Величество. Ещё?
Г е о р г и й. Да.
К р и к. Ваше Величество, да он карту передёргивает.
Г а б и о л о (бросает Георгию карту). А за эти словечки, знаете, за что можно повесить? Ещё?
Г е о р г и й. Да.
Г а б и о л о (бросает Георгию карту). Снять штаны и за… Очко, Ваше Величество?
Г е о р г и й. Нет. Себе.
Г а б и о л о. Себе? С удовольствием. (Бросает себе карту.)
Г е о р г и й. Слушай, Иваныч! Или сиди молчи, вон как Гарик, или пошёл вон отсюда!
Г а б и о л о. Правильно, пошёл вон отсюда. Очко!
Г е о р г и й. Да что такое!
Г а б и о л о. Бывает.
Г е о р г и й. Давай последний раз.
Г а б и о л о. А что у нас на кону?
Г е о р г и й. Я хочу всё вернуть. Всё, что проиграл. Я чувствую, мне должно повезти. Я чувствую.
Г а б и о л о. Я тоже чувствую, должен выиграть, должен. (Подсчитывает сколько выиграл). Так, восемьсот шестьдесят пять тысяч джорджиков. Что ставим?
Г е о р г и й. У меня нет сейчас под рукой наличности. Крик, быстренько сбегай, достань восемьсот… сколько ты сказал?
Г а б и о л о. Восемьсот шестьдесят пять тысяч.
Г е о р г и й. Слышал? Быстро. Одна нога там, другая здесь.
К р и к. Только через мой труп.
Г а б и о л о. Нет проблем, сейчас устроим.
Г е о р г и й. Ты слышишь меня?
К р и к. Не принесу.
Г а б и о л о. Что за порядки у вас, Ваше Величество? Распустили подчинённых. (Тасует карты.) Слушай, мне давно приглянулся Дом Большого Блуда…
Г е о р г и й. Нет проблем! Ставлю на кон это заведенье.
К р и к. Ваше Величество, а как Азазелло объясните?
Г е о р г и й. Без объяснений. Вместе с ним и ставлю. Давай карту.
Г а б и о л о. Держи. (Даёт карту Георгию и себе)
Г е о р г и й. Ещё.
Г а б и л о. Ещё? Будь ласков. (Бросает Георгию карту).
К р и к. Да он издевается над вами, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Цыц! Не было команды орать. (Задумался.) Ещё!
Г а б и о л о. Держи.
Г е о р г и й (кричит, бросает карты). О-о-о!
Г а б и о л о. Я так понимаю, перебор?
Г е о р г и й. Правильно понимаешь.
Г а б и о л о. Дом Большого Блуда мой?
Г е о р г и й. Твой.
Г а б и о л о. Тогда маляву, то бишь писульку черкани, что мой. А то на завтра передумаешь.
Г е о р г и й. Даю честное царское слово…
Г а б и о л о. Мне не до шуток, Ваше Величество. Какое ещё «царское слово», к тому же «честное»? Ты меня с кем-то путаешь. Как легко проиграл, так же завтра и легко заберёшь.
Г е о р г и й. Крик, подготовь бумагу на Дом Большого Блуда, я распишусь. Ты слышишь?

Крик уходит.

Г а б и о л о. Ну что, ещё?
Г е о р г и й. Нет!
Г а б и о л о. Ну как знаешь, Ваше Величество. (Встаёт из-за стола.) Всё на сегодня?
Г е о р г и й. Я же сказал!
Г а б и о л о. Да нет, бывает что вдруг да передумает человек. Нет, так нет.
Г е о р г и й. Давай! Но это уже в последний раз. Ставлю тюрьму на кон.  
Г а р и к. Ваше Величество, а вдруг проиграете? Это же будет такой скандал!
Г е о р г и й. Чего будет?
Г а р и к. Ваше Величество, ну как же можно тюрьму?
Г а б и о л о (раздаёт карты). А что? Там большие площади, я бы на месте царя-батюшки давно разогнал бы этих тунеядцев. (Даёт Георгию ещё одну карту.) А то, смотри, неплохо прижились в тюряге, устроили им дармоедам, трёхразовое питание. Здесь-то, на воле, заработай этот кусок хлеба. Какие площади пропадают, нет, я бы открыл  там торговый дом, развлекательный центр, рулетку, сауну, не знаю, чёрта лысого. Ещё?
Г е о р г и й. Давай.
Г а б и о л о. Кстати, мне истопник нужен, администратор. Может из этих лентяев выберу. А то десятая, двадцатая ходка. Умора. Я ему покажу ходки. У меня он работать будет, забудет про всякие там ходки. Кровью и потом будет зарабатывать джорджики. Ну что, Ваше Величество, сколько у тебя там?
Г е о р г и й. Себе.
Г а б и о л о. Себе так себе. (Бросает себе карту. Смотрит карты.) Опа! Надо подумать.
Г е о р г и й. Подумай, подумай. А то разошёлся здесь, «истопник» ему нужен, «администратор».  
Г а б и о л о. Ой, извини, извини, если обидел чем. Извини, Ваше Величество. (Достаёт из колоды ещё одну карту).
Г е о р г и й. Я чувствую, сейчас мне повезёт. Гарик, ты только верь в меня.
Г а р и к. Да что толку? У него ладони горят, пальцы бегают, а вы сидите, как кролик перед удавом.
Г а б и о л о. Ты смотри как пыль разговорилась. «Пальцы бегают» – это как?
Г е о р г и й. Гарик, ты хоть почтение имей к царю, даже как-то неудобно.
Г а б и о л о. Да, вера великая вещь. Верь, Гарик, верь в царя-батюшку. В кого же тебе ещё верить? А вдруг выиграет. Всё может быть. (Берёт свои карты и медленно открывает, карту за картой, между тем продолжая говорить.) Жизнь такая штука склизкая, вроде сухо, сухо, а раз пошёл, не туда ступил, чебурдых и затылочком о камень.  Сейчас у царя-батюшки оттяпаю землицы побольше... Шучу, шучу. Ну у тебя её всё равно  много. Не знаешь куда деть. А я знаю. Всякие дырочки наковыряю, буду кое-что качать из земли. Туризмом займусь, опять же пацанам моим работа. Да-а уж!
Г е о р г и й (весело). Ну что у тебя?
Г а б и о л о (бросает карты Георгию). По моему, очко. Ну надо же. Сам не ожидал.
Г е о р г и й (смотрит на его карты, кричит). О-о-о-о-о, да ты что, да как ты умеешь?
Г а б и о л о (тасует карты). Да кто его знает? Как-то само получается. Да, Гарик, вера – это хорошая вещь, когда в жизни ничего не остаётся. Только верить. А лучше – ремесло в руках. Вот они ручки-то. Только карту бросай. Так, значит, «Белое крыло» моё. Отлично. Ну что? Душенька твоя довольна? Или ещё разок?
Г а р и к. Ваше Величество, пора прекращать с этим.
Г е о р г и й. Чего? Мне? Я сейчас всё верну. Должно же мне когда-нибудь повезти?
Г а б и о л о. Безусловно. Так что у нас на кону?
Г е о р г и й (Снимает с головы корону и ставит её на стол). Устроит?
Г а р и к (кричит). Ваше Величество!
Г а б и о л о. У зрителей уже нервы сдают. (Берёт корону). Золотая? Или позолоченная?
Г е о р г и й. Ты ещё сомневаешься?
Г а б и о л о. В нашем деле сомнение – первая вещь. Ну корона, так корона.
Г е о р г и й. Давай! Или сегодня или никогда!
Г а б и о л о (раздаёт карты). Ещё?
Г е о р г и й. Да.
Г а б и о л о. Ещё?
Г е о р г и й (смотрит на  карты, задумался). Давай.
Г а б и о л о. Ну что ж, заполучите.
Г е о р г и й (осторожно смотрит в карты, кричит). А-а-а! Да что же это такое!.. А у тебя что шло?
Г а б и о л о. Сейчас посмотрим. (Бросает две карты. Невозмутимо). Очко. (Берёт корону и одевает на голову.) Ну как я смотрюсь?

Входит Крик с бумагой.

Г е о р г и й. Нет, такого быть не может! Ты знаешь (тянется за короной), я погорячился.
Г а б и о л о.  Это как понимать прикажите? Погорячился он. У нас с тобой всё честно было.
К р и к (подходит к Георгию). Ваше Величество, как же так? Вы корону проиграли?
Г е о р г и й (передразнивает). Корону, корону… (На ухо Крику.) Да ты не переживай, у меня их немеряно.  
Г а б и о л о. Что вы там шепчетесь? Ты смотри, Ваше Величество, чтобы без фокусов. Мои пацаны рядом.
Г е о р г и й. Ну что ты. Носи на здоровье.
Г а б и о л о. Знаем мы эти царские штучки.
Г е о р г и й (Крику). Любезный, подготовь бумагу и на тюрьму.
К р и к. Как на тюрьму, Ваше Величество?
Г е о р г и й. Она временно переходит к Габиоло.
Г а б и о л о. Что значит временно? Теперь это моя собственность. И не временная, хочу вам заметить.
К р и к. То есть как, Ваше Величество?
Г е о р г и й. Срочно подготовь бумагу. «Белое крыло» улетело. (Крик уходит.)
Слушай, давай ещё.
Г а б и о л о. С превеликим удовольствием.
Г е о р г и й. Ставлю на кон – полцарства!
Г а р и к (кричит). Ваше Величество, да вы с ума сошли. (Подбегает к Георгию, трясёт его за плечо. Истерически кричит.) Ваше Величество, вы что? Ваше Величество!
Г е о р г и й. А ну сядь немедленно! И утри сопли. (Габиоло.) Давай!
Г а б и о л о. Ваше Величество, ты почему позволяешь орать на себя какому-то шуту?
Г е о р г и й. Гарик, посиди, помолчи. Это царские забавы.
Г а б и о л о. Вот именно! О, пошла игра! (Раздаёт карты, даёт карту Георгию).
Г е о р г и й (загорелся). Ещё.
Г а б и о л о (даёт карту). Сейчас тебе, Ваше Величество, должно повезти, ох, как должно повезти. Да ты сейчас всё назад вернёшь. Я даже как-то побаиваюсь…
Г е о р г и й (со страхом смотрит в карты, кричит). А-а-а-а-а!!! Нет! Нет, этого не может быть! Переиграем!
Г а б и о л о. Как переиграем. Ты же знаешь, я не мухлюю. У меня всё по честному.
Г е о р г и й. Это у кого по честному? У тебя? А ну-ка, дай-ка карты. По честному у него. Скажет тоже.
Г а б и о л о. Ты чего, Жора?
Г е о р г и й. Я тебе дам, Жора! Карты сюда.  
Г а б и о л о (протягивает колоду карт). Видит Бог, я очень желал твоего выигрыша, Ваше Величество.
Г е о р г и й (бросает по одной карте на стол). Так, первый туз. Желал он моего выигрыша.
Г а б и о л о. Да как ты смеешь обо мне так думать?
Г е о р г и й (продолжает бросать карты). Второй… Третий… Он моего выигрыша желал.
Г а б и о л о. Ваше Величество…
Г е о р г и й. Четвёртый… (продолжает бросать карты на стол.) Вот он, голубчик. Шестого-то нет? (Кидает остальные карты в лицо Габиоло. Встаёт и снимает корону с его головы.) А ну-ка джорджики сюда, быстро! (Габиоло вытаскивает деньги из-за пазухи.) Ты кого хотел обыграть, пацан?
Г а б и о л о. Ваше Величество, я сам не знаю как это получилось. Вы уж извините меня. Я сам не знаю как это вышло… Я не хотел.
Г е о р г и й (кричит). Пошёл вон отсюда, шулер! А то он здесь дырочки решил наковырять в земле, туризмом заняться. Истопник ему потребовался. Да я тебя самого в истопники определю. Или руки прикажу отрубить. Ты у кого хотел выиграть? У царя?

Габиоло уходит.

Старое здание психиатрической  клиники «Душечка».  Пафнутий Тимофеич и  Акакий Парамоныч  совершают моцион. В руке у Акакия Парамоныча газета.

А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Доброе утро, Пафнутий Тимофеич!
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Доброе… если оно доброе.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Что такое?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. На выписку меня готовят.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А вы не рады, я смотрю?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Да чему здесь радоваться?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Ну как? На службе, небось, волнуются – как там, душка, Пафнутий Тимофеич? Подлечился или всё мается до сих пор?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Эх, была бы это болезнь. Любую болезнь можно вылечить… А  это наше проклятие.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да, не говорите.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Вот приду на службу, сяду в кресло, увижу глаза просителя и ведь не смогу же отказать, ну не смогу, бейте меня, режьте…
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да, это святое чувство быть нужным людям.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. А бывает так – сидишь, никого не трогаешь, думаешь, ну всё, хоть сегодня ты спокойно пойдёшь домой с чистой совестью…
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. С чем-чем?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. С ней, проклятой. Нет же, какой-нибудь изверг рода человеческого придёт с очередным прошением: «Пафнутий Тимофеич, ну ради всех святых, ну сделайте что-нибудь, протолкните моё дельце, ну, Пафнутий Тимофеич, вечно Бога буду молить». И начнёт скулить. Ну как здесь устоишь? Просит же Христом-Богом.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А мы люди душевные, как устоишь перед просьбой, когда он ещё Бога берёт во свидетели.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. И я о том же. Смотрю ему в глаза и прошу не надо, не надо, уходи, не введи во грех, а он как назло вытаскивает откуда-то конвертик, разрисованный детской рукой, на нём травка зелёная, коровка пасётся, мальчик с мамой и папой идут по лужку и так сожмёт сердце, я вам скажу, так сожмёт. Вспомнишь своих внучат, дети уж все пристроены и невольно рука тянется за детским творением. Страсть люблю как собирать вот такие поделки…
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А мне однажды один проситель принёс глобус…
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Глобус?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да. Я говорю – глобус мне зачем? Я глобусы не собираю, а он сделал такие масляные глазки и двигает его ко мне, говорит, – возьмите, не пожалеете, будете  меня ещё вспоминать добрым словом. Глобус-то мой, говорит, с секретом, – ну и подмахнул ему бумагу.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. И что?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Еле донёс этот чёртов глобус.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. И что за секрет там?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Когда вскрывал, ну всё передумал, что там может быть. Какой секрет, голову сломал думаючи…
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. И что же там оказалось?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Болванка чугунная.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. То есть?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. В виде руки сделанная.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ну!
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А рука показывает кукиш.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Да вы что? Ну надо же! Вот народ пошёл, обнаглели в корень. Государевым слугам нести такое безобразие. Это же оскорбление при исполнении.    
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. А что сделаешь, не понесёшь же в министерство? На смех поднимут!
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Ну вы меня расстроили. Это что же такое деется, совсем стыд потерял народ. Сейчас выйдешь на службу, какой-нибудь очередной умелец принесёт тебе глобус…
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Ой, не говорите.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Да я же его этим глобусом и убью не месте. Так позорить честь мундира государева слуги!.. Акакий Парамоныч, вы уж извиняйте, дали мне здесь немного времени на сборы, пойду собирать вещички.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Да-да, конечно. Передавайте привет Мунию Селивёрстовичу, Евграфу Корнеевичу, Кондратию Спиридоновичу и Прохору Кирилловичу. Скажите, мол, Акакий Парамоныч кланяется, дай Бог скоро на выписку. А там уж соберёмся вместе и устроим маленький фуршетик.
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Всенепременно, Акакий Парамоныч. Что там слышно о новой клинике? Вас туда не переводят?
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. Ну что вы? Где нам? Чином не вышли. Там всё больше царское окружение да олигархи. А мы здесь, нам что попроще. Что мне трудно пару раз во двор в сортир сбегать?
П а ф н у т и й  Т и м о ф е и ч. Да, конечно. Утром и вечером трусцой – оно полезно. Опять же свежий воздух. Ну ладно, бывайте здоровы.
А к а к и й  П а р а м о н ы ч. И вам здоровья, Пафнутий Тимофеич!

Расходятся.

Открытие  Дворца Романтических Свиданий.  Все в ожидании высоких гостей – царя Георгия и заморских послов. Всё это напоминает светский раут. Официанты разносят на подносах фужеры с шампанским.  Политик, Габиоло, Штопаный. Колоб и Беня прохаживаются невдалеке  и что-то обсуждают. Проститутки Лиза, Зина, Рита в вечерних нарядах. Маня в дорогом, цвета морской волны, платье. Входят  Георгий,  заморские послы,

Г е о р г и й. Прошу вас, проходите.

Послы проходят вперёд.

М а н я. Проходите, гости дорогие. Девочки, встречайте.

Лиза, Зина и Рита подходят к послам, делают книксен.

Д ж о н. Здравствуйте. Какие очаровательные девушки? Как вас зовут?
Л и з а. Элизабет.
З и н а. Вирджиния.
Р и т а. Маргарита.
Д ж о н. Меня зовут Джон. А этих джентльменов – Курамура-сан и Джун-Джин-Джан. (Проститутки и послы раскланиваются).
Г е о р г и й. Уважаемые гости, я не случайно вас пригласил сюда. Вы станете свидетелями большого праздника в моем государстве. Мы долго ждали этого дня. Скажите, уважаемые, что главное в каждой стране, к чему стремится каждый правитель, и о чём он ежедневно беспокоится? Скажу за себя. Я делаю всё возможное, чтобы мой народ  не знал никаких невзгод, дети были под присмотром родителей, старики с надеждой и верой смотрели в завтрашний день.
Мы строим свободное государство. Но что это такое – свободное государство? Вы когда-нибудь задавали себе этот вопрос, господа? Так вот, свобода – понятие многослойное. Свобода – это моя свобода, его свобода, наша свобода. Это мир, где мы чувствуем себя свободными от насилия, несправедливости и наглого, беззастенчивого и хамского отношения со стороны чиновничества. Мы всегда будем бороться за неукоснительное исполнение законов, так как наша страна должна быть в первых рядах тех государств, где свобода уже стала неотъемлемой частью жизни, где без неё уже немыслима сама жизнь. Я взял под личный контроль всё что касается вопросов семьи, детства, женского счастья и мужского достоинства. Наша страна бурно развивается в последние годы. Мы строим не дома, а целые дворцы, где человек не просто живёт, а живёт с благодарностью тому, кому он обязан такой духовно богатой жизни. Мы строим современные клиники, спортивные клубы, лицеи, университеты, чтобы граждане Великой Страны Каламбурии учились, занимались спортом и лечились. Мы строим Дворцы временного содержания граждан, в народе именуемых тюрьмами, которые по той или иной уважительной причине нарушили закон моей страны. Но таких людей со временем становится всё меньше и меньше, а скоро их совсем не будет. Им уже становится стыдно воровать, им совестно лишать другого человека жизни, они успешно лечатся в нашей психиатрической клинике «Душечка» от неизлечимых, как раньше казалось, болезней – коррупции, тяги к алкоголю и продажным женщинам.
Но это были раньше продажные женщины, сегодня в нашей стране – нет продажных женщин. Я подписал указ и с сегодняшнего дня запрещается, как уголовно наказуемое деяние, произносить гражданам такие слова как разврат, проституция, проститутка, шлюха, гей, лесбиянство, гомосексуализм. Их нет. Забудьте о них! Мы раз и навсегда вычеркнем их из нашей жизни. С сегодняшнего дня мы будем учиться говорить правильно, говорить и называть наших граждан достойными словами.
Вы сегодня присутствуете на открытии не просто очередного борделя или Дома Малого Блуда – забудьте эти слова. Вы присутствуете на открытии Дворца Романтических Свиданий. Поэтому позвольте разрезать алую ленточку перед дверями этого бесподобного и святого для каждого мужчины места. Нам всем надо учиться по-новому любить, по новому относиться к женщинам, которые здесь служат – это милые, очаровательные девушки, они достойны самых высоких и нежных слов в свой адрес. Забудем всё что связывало нас с позорным прошлым, отряхнём его грязь с наших ног.

М а н я (подносит царю на блюде большие ножницы, делает книксен и подаёт царю ножницы). Пожалуйста. Мы ждём этого момента с нетерпением.

Подходят к царю Габиоло и Политик. Втроём они разрезают ленту и приглашают послов и всех собравшихся войти в здание.  

Г е о р г и й. Приглашаю всех пройти в гостиную. Будет небольшая официальная часть, а потом неформальное общение с нашими дамами. (Обращается к Джону). Попрошу обратить внимание на упругую начинку наших диванчиков. На них и не хочешь, но согрешишь. Извините, воспылаешь страстью к девушке своей мечты. Вот видите, даже мне, царю, сложно перейти сразу на новый язык.  
Г а б и о л о (Георгию). А теперь обещанный сюрприз, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Да-да. (Ищет  глазами Беню.) А сейчас, уважаемые гости, я приглашаю нашего удивительно талантливого палача, который вам расскажет стишок к столь торжественному случаю. И да пусть не оскорбят вас некоторые слова, которые с сегодняшнего дня не разрешены к употреблению. Сегодня мы их услышим последний раз и вырвем их из нашей памяти.
Г а б и о л о. Просим, просим. (Аплодирует.)

Все гости аплодируют.

Б е н я (встаёт в позу и начинает декламировать стихи, немного завывая, как «настоящие» поэты.)

Спешу воздать хвалу великому творенью,
Которое всему расставит ударенье.
И властвует над всем в великом царстве,
Скрепив, как кровью, всех в едином братстве.
Тебе, постель, мои слова признанья,
Любви и ненависти, и страданья!
Ты держишь всех в своей утробе пухлой -
Любовницу, жену, Царя, Шута и шлюху.
Постель, в которой всё решится полюбовно,
Лишь сбрось одежды и отдайся волнам
Страстей и похотливых исступлений.
Постель – ты в мире лучшее творенье.
Любовное иль государственное ложе,
Кровать путаны иль супруги верной –
Постель есть жадной плоти откровенье,
Тебе, постель, я возношу моленья!
И пусть ты никогда не будешь плахой,
Где занесён уже топор сомненья,
В веках я славлю высшее искусство траха,
Да будет так всегда и прочь сомненья!

Все гости кричат «браво» и аплодируют. Беня  раскланивается.

Г е о р г и й (подходит к Джону). Да, кстати, как у вас насчёт отклонений в сфере секса?
Д ж о н. У меня?
Г е о р г и й. О, нет,  не у вас, конечно. В вашей стране.
Д ж о н. У нас всё нормально. Мы терпимая нация. Хочешь - отклоняйся налево, хочешь - направо.
Г е о р г и й. Вы вновь о политике?
Д ж о н. Ну что вы. Это выше любой политики! Вы, знаете, люблю после жестоких баталий в парламенте оттянуться в своём любимом бордельеро «Две луны».
Г е о р г и й. О, как мне это понятно. Да, да. Порой целый день занимаешься какой-то глупостью, подписываешь сотни бестолковых указов, зная, что ни один из них не будет исполняться, но подписываешь, будь они неладны. И после всех этих царских хлопот приходишь сюда, к этим свежим и нераскрывшимся бутонам роз и вдыхаешь этот аромат.

Мимо проходит Маня.

Мария, покажите гостям дворец, затем приглашайте всех к столу. Мне нужно отлучиться ненадолго.

Георгий уходит.

М а н я берёт под руку Джона.  

Д ж о н. О, Мария, я под впечатлением от царской речи. А особенно от высокой поэзии, которую продемонстрировал ваш обаятельный палач. Это его фамилия?
М а н я. Да, что-то вроде этого. Итак, уважаемый господин…
Д ж о н. Зовите меня просто Джонни.
М а н я. Хорошо, Джонни. Я рада показать вам всё, что вас интересует до самых тайных и укромных уголков…
Д ж о н. Ну уж и до самых?
М а н я. До самых-самых.
Д ж о н. Так будь великодушна – покажи.
М а н я. С удовольствием.
Д ж о н. Мария, я слышал в вашем царстве есть некий Габиоло.
М а н я. Да, Габиоло наш хозяин.

Уходят.

Царь и  Поэт  стоят у огромной ямы, накрытой решёткой, прутья которой отливают золотом. В яме находятся люди. Разговаривая, они прогуливаются вдоль этой ямы, то останавливаясь, то вновь возобновляя движение. На усмотрение режиссёра – он может представить то, что происходит в яме на большом экране, расположенном на заднике сцены или вынести действие на сцену. Всё время пока Георгий беседует с Поэтом из ямы доносятся крики и  стоны.

Г е о р г и й. Ну как, Поэт, впечатляет?
П о э т. Что это?
Г е о р г и й. Это свобода, за которую ты боролся.
П о э т. Я вижу человеческое стадо. И  вы это называете свободой?
Г е о р г и й. Да.
П о э т. Но свобода это…
Г е о р г и й. Свобода – это сосуд в который каждый наливает то, что ему заблагорассудится.
П о э т. Свобода – это воздух…
Г е о р г и й. Подпорченный, надо сказать, воздух…
П о э т. Я всегда говорил, что народ достоин лучшей доли и та несправедливость, которая…
Г е о р г и й. Да, да, воспевал великое царство справедливости. Помню, помню, как же. Кричал на всех углах о том, что несвобода народа – главная беда Каламбурии.
П о э т. Да, я и сегодня это скажу.
Г е о р г и й. Скажи, я не запрещаю. Я объявил этот год годом правды. Знаешь, такая правда есть – глаза в глаза. Так говори своему царю-батюшке, но только всю правду, без утайки. Иногда интересно узнать, что же думает о тебе народ… Вот они получили её – твою свободу. А что дальше?  Взгляни на них…  (Указывает на яму.) Что сейчас нужно этой красивой и здоровой самке? Её тело пылает от желания отдаться вон тому парню. Сейчас он закончит с этой рыжей… нет, нет, ты посмотри, ей уже невтерпёж (смеётся), как она вцепилась ей в волосы, сейчас разорвёт на части. Смотри, смотри!.. Ха-ха. Как она её!
П о э т. Над чем вы смеётесь, Ваше Величество?! Это вы им позволили стать скотиной! Вы им не объяснили, что значит быть свободным.
Г е о р г и й. По части объяснений – это не ко мне. Ты сможешь моему лакею объяснить, что такое свобода?
П о э т. Но это же ваш народ!
Г е о р г и й. Ты ещё скажи, народ – большой ребёнок. Что мне теперь – водить хоровод прикажешь с этими детьми? Вот она – единственная игра, в которую они играют с удовольствием.
П о э т. Ваше Величество, вы убили в своём народе божественную сущность, травите его душу…
Г е о р г и й. По части души – тоже не ко мне. А чем я его травлю? Я только объявил свободу. Таким же образом я мог бы объявить войну.
П о э т. Ваша свобода и есть война.
Г е о р г и й. Поэт, не надо играть словами –  «ваша», «наша». Вон лучше посмотри, к чему твоя свобода привела. Смотри, смотри, на этого парня вскочил более крупный самец. О, с какой страстью он насилует его. Ему уже и самка не нужна. Ему нужно доказать что он – хозяин стада… Толпа! Пускай они все глотки друг другу перегрызут…
П о э т. И это главная ваша цель?  
Г е о р г и й. Нет. Моя цель в другом, я хочу доказать, что толпу надо держать в наморднике и на цепи. Но сняв намордник, крепко держи цепь. Я разрешил открыть им рот и сколько глупости услышал с тех пор… Поэт, тебе не дано ощутить этого!
П о э т Чего?
Г е о р г и й. Я жду этих минут с особым волнением.
П о э т. Этих?
Г е о р г и й. Я жду, когда самый сильный самец и самая выносливая самка выйдут ко мне за обещанной наградой! Они не знают, что за награда их ждёт. Я знаю!
П о э т. И награждает, конечно, палач?
Г е о р г и й. Нет, награждаю я. Палач лишь исполнитель. Но как Беня виртуозно это проделывает. Как выразительны и пластичны его движения. Я любуюсь им. Иногда я аплодирую ему, так захватывает меня это зрелище. Как  легко и непринуждённо он отсекает своим божественным инструментом головы этим жалким животным.
П о э т. Вы что испытываете удовольствие от лицезрения казни?
Г е о р г и й. Да! Поверь, человек не может долго жить с распирающим его чувством победителя. Таких опасно выпускать в мир. Это страшная зараза. Её надо выявлять и вовремя от неё избавляться.  
П о э т. И вы её здесь выявляете?
Г е о р г и й. Да. Эти Каламбуриады я провожу ежегодно. Но, если бы ты знал, сколько желающих рвётся поучаствовать в них! А сколько зрителей приходит на этот праздник! Толпа кричит, приветствуя своих любимцев.  
П о э т. Не понимаю я смысла царских забав.
Г е о р г и й. И не поймёшь, Поэт. Я люблю проводить опыты. Во мне живёт дух экспериментатора. Я с малых лет бегал с сачком, ловил бабочек, жучков.
П о э т. Не хотите ли вы сказать, что это и привело вас…
Г е о р г и й. О, нет, конечно. К этому привели меня глубокие размышления о природе человеческой. Отец мой постоянно говорил мне: сынок, не строй никаких иллюзий в отношении народа. Он – ленив, труслив и развратен. Ему время от времени нужна встряска, иначе он закиснет.
П о э т. И это вы говорите о своём народе?
Г е о р г и й. Да, о своём любимом народе... Поэт, скажи-ка мне, что нужно для того, чтоб человек воспрял, почувствовал, что он живой? Не знаешь? Я знаю. (Показывает на яму.) Скажи ему: «Свободен. Делай, что желаешь». Это же божественное слово: «сво-бо-ден»! И первым делом он попробует тебя, освободителя, поднять на вилы. В знак благодарности. И будет утверждать, что царь – палач и демон, что загубил он жизни ни за грош. Потом, устав от поношений и праведных речей, он вздумает найти себе партнёра для буйного застолья и разврата. Всё просто, никаких мыслительных потуг, один инстинкт, который, схватив его за распаленный хобот, потащит в поисках самца иль самки, чтоб только утолить желанье, взобравшись на партнёра поудобней…  Ты, думаешь, зачем мне эти игры? Они нужны ему – свободному безумцу. Не мне. Я только зритель.
П о э т. Вы палач, Ваше Величество!
Г е о р г и й. Нет, если быть точнее, я философ. Я знаю что нужно моему народу. Он не знает – я знаю!.. Но скоро я сменю картинку. У меня другое зреет в голове.  Поэт, природа человека должна держаться в скромности и бедности. Я думаю, что к этому пора его направить. Не искушай его свободой, он первый не простит тебе такого бездумного и варварского шага.  
П о э т. Но Ваше Величество я говорил о другой свободе, свободе духа, я отвоёвывал…
Г е о р г и й. Он говорил, он отвоёвывал. Свобода духа – для кого? Толпе твой дух, твой интеллект – неведом… Свободу он понимает по своему.  Вдруг прихватила малая нужда, что далеко бежать? У царских врат ты оказался, так подойди и, как кобель безродный, пометь их. Один художник мне так просто начертал дерьмом «Привет царю!», а на других вратах какой-то вольнодумец, наверно, от избытка чувств, всё той же краской написал – «Свобода, равенство и братство!»  Ты глотку рвёшь на митингах и сходках, печёшься о судьбе народной – зачем, Поэт? Ведь всё закончится помойной ямой.  Вот этой ямой для скотов. А ты – свобода духа!
П о э т. Но эти ямы для своих утех…
Г е о р г и й. Ты, знаешь, в эту яму все прыгают охотно. Охотно, поверь мне! И знаешь почему?
П о э т. Да, знаю. Вы их прикармливаете словно глупых рыбок…
Г е о р г и й. Зачем?.. Пойми, здесь можно всё. Ты понимаешь? Всё! И никто, даже под страхом смерти, не отказывается войти в эту яму. Поэт, свобода - это самый мощный наркотик, когда инстинкты вырываются наружу и ты похож на чёрта, сидящего на пламени его сжигающих страстей. Огонь уж охватил промежность, врывается в бунтующую плоть. Инстинкты отключили мозг. И где твоя хвалёная духовность, дух, интеллект, когда весь мир готов валяться и стонать в грязи, глотнув сладчайший яд совокупленья? Я только дал возможность им для беснованья. Возможность от которой никто не в силах отказаться.
П о э т. Вначале вы ребёнку рассказали о красоте и нежности огня, потом его недрогнувшей рукой в костёр толкнули.
Г е о р г и й. Что за вычурная речь. Не понимаю. Ты знаешь как эта игра называется?  «Каламбурийская рулетка». Их десять дней кормят изысканными блюдами, поят дорогими заморскими винами, а не дешёвым пойлом, которым травят народ заезжие торговцы. Они любят друг друга, соединяясь в безумных плясках. Но ещё не всех  пожелавших сыграть в мою игру казнят. Это надо заслужить. Я дарую эту милость только  десяти счастливцам. Самым ненасытным, самым страстным и самым диким. Моя любимая десяточка! (Потирает руки.) В эти дни они теряют голову, превращаясь в необузданное стадо. Во мне самом всё закипает и клокочет, когда я вижу как им хорошо, как самцы дерутся меж собой, отвоёвывая самку. Как самки рвут друг друга на части и сильнейшая забирает себе жертву – хрупкую нежную девушку и лишает её невинности.
П о э т. Это безумие!
Г е ор г и й. Ну что ты, автор уже не узнаёт своей пьесы о свободе, которую разыгрывают актёры-любители?
П о э т. Я не об этом мечтал, не к этому призывал!
Г е о р г и й (зевает). Сложно сказать, Поэт, о чём ты мечтал, к чему призывал. Но всё вылилось вот в такую игру! Забавно – да? Здесь важен не автор, а режиссёр. И моя игра не хуже и не лучше любой другой!..  (Прислушивается.) Ты слышишь эту музыку?
П о э т. Я слышу стоны, крики.
Г е о р г и й. О, Поэт! Твой слух неискушён. Я слышу столько звуков в этом крике и стоне, как ты говоришь.
П о э т. Ваше Величество, вы заигрались…
Г е о р г и й. Нет, ты не понимаешь какое это волнующее зрелище! Высочайшей пробы театр!
П о э т. А вы режиссёр этого театра?
Г е о р г и й. Я – режиссёр! Да будет тебе известно, человек – это голодное животное, сглотнувшее впопыхах ангела и не знающее как освободиться от него. Он готов брюхо себе вспороть, только чтобы вытолкнуть его из себя. И я просто помогаю ему избавиться от этого ангела и убедиться в том, что он животное! А то ещё учёные взяли моду истязать крыс, сколько милых зверюшек подавили, а зачем спрашивается? Вот он материал – бери, используй!  
П о э т (возвышенно). Но это же человек!
Г е о р г и й. Человек – это звучит гадко!
П о э т. Для вас!
Г е о р г и й. Не только для меня. Поверь, человек – это просто материал для экспериментов, не более того. Я могу тебе в два счёта вывернуть твоего любимого человека наизнанку – ты ему только не мешай, дай ему столько свободы, чтобы он захлебнулся ею. И он будет плавать в ней, как в дерьме, захлёбываться ей, но при этом испытывать удовольствие.  И ты увидишь, каков он – твой человек… Поэт, оставим эти причитания о свободе… кстати, тебе это ничего  не напоминает?
П о э т. Я только вижу, что вы сделали…
Г е о р г и й. О, в праведном гневе этого не увидеть! Не напоминает ли тебе это борьбу за власть – правые, левые… левые, правые. Каждый стремится первым схватить её…
П о э т. Кого?
Г е о р г и й. Власть! И использовать! А с правой ли стороны ты на неё взобрался или с левой, значения не имеет. Главное – поиметь её, эту доверчивую и никому не отказывающую даму. Но ты должен её завоевать. Ты должен оказаться самым сильным и самым выносливым самцом… Кстати, у меня  ещё одна игра имеется.
П о э т. И что это за игра?
Г е о р г и й. Одна из тех, которым я не подберу названья. Может, ты подскажешь? А суть проста: спектакль сей я учиняю всякий раз, когда мне нужно в целях воспитанья поднять важнейшую из тем.
П о э т. Какую же?
Г е о р г и й. Семейную.
П о э т. Вот как?
Г е о р г и й. Семья – первооснова жизни. Поэтому заглавный персонаж в нём – повеса и развратник муж. Он здесь – протагонист. А хор – десяток жён, обманутых мужьями, желающих на ком-то отыграться. И почему бы не на этом мужике? Ну как тебе идея?
П о э т. Здесь даже есть идея?
Г е о р г и й. А как же без неё? И что там бой быков? Я выпускаю их без репетиций, лишь указав на жертву, как собакам кричу «ату его!» и десять жён, отвергнутых мужьями,  вдруг устремляются к желанной цели и настигают жертву, возжелав расправу учинить над мужиком. И каждая в нём видит своего. Под одобрительные крики матерей семейств, ревущих на трибунах: распни его! они насилуют протагониста. До этого сорвав с него тряпьё и грубо овладев им, они пытаются его распотрошить, как это делает кухарка с петухом. А на плите уже стоит горшок с кипящею водою. Кипят трибуны. Мольбы о пощаде, что жертва посылает в зал, взрывают этот зал истерикой и криком – все жаждут крови и отмщенья!
П о э т. О, Боже, вы всё готовы с ног на голову поставить лишь только оправдать…
Г е о р г и й. Нет, нет, я не нуждаюсь в оправданьях… Всего лишь полчаса и вот самец, ощипанный рукой кухарки, как голый петушок покоится в руках у этих фурий. И некогда красивый балагур, с густою шапкой вьющихся волос, и вдовушкам и жёнам доставлявший приятные минуты удовольствий, сейчас повержен. Жалкий мухомор, точнее ножка ядовитого созданья… Да, Поэт, ещё одна игра.
П о э т. Ещё одна?          
Г е о р г и й. Да. Намедни я договорился с Крысодавом, и он нашёл возможность усмирить младую поросль. Ох, сколько с ними муки! Пройдём сюда. (Проходят к следующей яме.) Совсем от рук отбились сорванцы. Если бы ты слышал, как он играет на своей волшебной дудке. Он им фарширует мозги почище моего повара, готовящего мне на обед гуся с яблоками. (Издалека доносится мелодия.)
П о э т. Но, Ваше Величество, вы же губите собственный народ!
Г е о р г и й. О чём ты, Поэт? Я только даю траве расти, где она захочет. Ты ей не мешай, пускай растёт.
П о э т. Но когда-то наступает и время покоса.
Г е о р г и й. Наступает… Но так заведено Природой, не мной.
П о э т. Палач, философ, режиссёр, учёный – талантами вас Бог не обделил.
Г е о р г и й. Я с детства был прилежным и учтивым. Я никогда не шёл наперекор. Великое искусство слушать своих учителей я постигал ещё ребёнком несмышленым.
П о э т. Но почему же царь не слышит боли, не слышит стонов своего народа?
Г е о р г и й (патетически). О, слышу, слышу! Если б знал ты, как больно мне осознавать, что этому явился я причиной… (Переменив тон.) Поэт, ты не находишь – что-то много народа расплодилось? А в последнее время так совсем обнаглели, требуют какой-то работы. Какой работы? Я дал тебе свободу – радуйся, совокупляйся, плодись!..  Как там у великих?.. Свобода и работа – две вещи несовместные. Так что пора сделать выбор… А сорную траву надо вырывать, вырывать… Поэт, ты  когда-нибудь напишешь обо мне великую поэму.
П о э т. Нет, не напишу, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Напишешь.
П о э т. Нет, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Это что, бунт? Ха-ха!..  Намедни мой комедиограф что-то занемог, понёс какой-то бред про тяжкую участь народа. Ведь если я плачу тебе за смех, не надо слёзы лить мне в три ручья. Всё можно вылечить, но если мозг имеет склонность к воспаленью, не жди добра от головы такой… Знаешь, Поэт, я хочу показать тебе одно из своих недавних приобретений. Пройдём в темницу.
П о э т. Чем же Ваше Величество решило меня удивить?
Г е о р г и й. Сейчас увидишь. (Подходят к темнице. Стражник открывает двери.)
П о э т. Какой-нибудь заморский карлик или горбун?
Г е о р г и й. Нет, более экзотичная зверушка.
П о э т. Человек с хвостом и копытами?
Г е о р г и й. Нет, ещё более забавнее.
П о э т. Какой-нибудь купец, трясущийся над своим богатством?
Г е о р г и й. Уже теплее... Вот мы и пришли.
П о э т. И кто же он?
Г е о р г и й. Моё создание. Я сам его вырастил, дал ему возможность некогда приумножить свой жалкий капитал, но он возомнил о себе невесть что. Он нарушил один из законов человеческих, который говорит о чём?
П о э т. О чём, Ваше Величество?
Г е о р г и й. Что всегда надо делиться. Да, я царь, я проживу и без его подношений. Но ты потешь мою душу, принеси какую-либо безделицу, подари своему царю-батюшке. И не просто подари, а с благодарностью. А он забыл об этом. И я держу его здесь в чисто воспитательных целях. (Стражник открывает двери камеры. В клетке, в кандалах, сидит Иосиф Херц ). Входи, Поэт. Взгляни на это чудо.
П о э т (входит в камеру). Здравствуйте.
Х е р ц. Здравствуйте.
Г е о р г и й. Иосиф Херц, известный негоциант в прошлом, имевший десятки судов, торговавший пшеницей, мёдом, пенькой, керосином, гордость Великой Страны Каламбурии, а вот надо же – оказался здесь с крысами и тараканами. Ну как тебе здесь, Ёся? Тепло ли? Вкусно ли кормят?
С т р а ж н и к. Он объявил голодовку, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Надо же. Кстати, чтобы мозги прочистить и вывести шлаки из организма, следует поголодать. Да и лекари мои советует: сядь, говорят, Ваше Величество на диету. А мне что-то не хочется. Какой уже день не кушает господин Херц?
С т р а ж н и к. Третий, Ваше Величество.  
Г е о р г и й. Ёся, это же прекрасно. Вон мой народ по неделе по две голодает и смотри какие поджарые. Спустись на землю, дорогой мой, небось, до сих пор видишь себя  в шелках и парче. Брось, та жизнь прошла. Теперь ты такой же как все. Захочу, завтра за язык подвешу, захочу, Бене отдам, раз – и нет многострадальной.
Б е н я (входит в темницу). Всё готово, Ваше Величество.
Х е р ц. Ты хочешь так просто от меня отделаться, Георгий?
Г е о р г и й. А что на тебя смотреть?
Х е р ц. Смотреть, может быть, и не надо, но ты забыл, что  с моей смертью у тебя появятся неприятности. Всё иноземное сообщество…
Г е о р г и й. Хе-хе-хе, иноземное, говоришь, сообщество. Это сообщество у меня вот где (сжимает кулак).
Х е р ц. Но ты хочешь показать себя мудрым и сильным правителем...
Г е о р г и й. А я и есть мудрый и сильный. Кто-то сомневается в этом? (Поэту.) Сегодня я хочу испытать новую пыточную машину. Топором по шее – это знаете ли уже архаика, да к тому же не эстетично. Недавно мы подписали хартию о цивилизованных методах пыток и казни. Надо следовать этому.  И всё же люблю смотреть на корчи вольнодумцев, в этом положительно что-то есть. Они что-то кричат перед смертью, взывают к толпе: за вас, мол, страдал, за вас иду на дыбу, а вы? А они стоят, смотрят на него и каждый думает о своём. Хоть кто-нибудь подумал бы о бунтаре… Что-то я заговорился. А меня народ ждёт. (Бене). Пойдём… А ты, Поэт?
П о э т. Ваше Величество, разрешите мне поговорить с господином Херцом.
Г е о р г и й. С господином Херцем? Ну что ж, поговори. Только что нового ты услышишь от него. Если обо мне что. А, впрочем, поговори, поговори. (Уходит с Беней).
П о э т. Как вы здесь оказались? За что?
Х е р ц. Я имел когда-то неосторожность ему помочь. А этого не прощают.
П о э т. Но почему?
Х е р ц. Потому что помочь другу всегда и проще и желаннее, а отблагодарить – это всё равно что признаться в собственной слабости.
П о э т. И что вас ждёт?
Х е р ц. Георгий любит пытки обставлять весельем, радостью и морем конфетти. Таким же жертвенным телёнком и меня готов он выбросить в толпу, повесив на шею табличку с надписью: «Виновен».
П о э т. Но в чём?
Х е р ц. Всегда есть головы, которые не примут твои тщедушные и жалкие потуги весь мир перевернуть и доказать одну лишь мысль: «Что было до меня – собачий бред, смотри, что я скажу и сделаю».  
П о э т. И что? Успел Георгий сделать что-нибудь?
Х е р ц. Успел. И ещё успеет больше.
П о э т. Георгий похвалялся предо мной своими играми.
Х е р ц. Да, эти зрелища его любимая затея. Что там театр? Картонные забавы. Его арена – для игры зверей, которые послушно готовы выполнить любую команду дрессировщика. Когда я попытался ему сказать, что больше денег не дам на все его безумные игрушки, за мною ранним утром пришли и вот я оказался здесь. Но накануне он пригласил меня и оказал мне почести, как важному послу страны заморской и наградил какой-то побрякушкой, назвав её наградой царской.
П о э т. Но что он ставит вам в вину?
Х е р ц. Что здраво рассуждаю, что смел ему советовать. За это он меня грозится за язык подвесить.

Входят Георгий и Беня.
    
Г е о р г и й. Ну надо же какие умельцы эти немцы. Умеют же черти делать. И вроде аппарат незамысловатый. Был бы гвоздь потолще да подлиннее. И болтуна хвать за язык и кверху.  Пусть отдохнёт от суеты мирской. А у нас пока кроме топора ничего не изобрели.
Б е н я. А зачем? Топор – это наше всё!  Этот великий инструмент – на уровне национальной идеи.
Г е о р г и й. Национальная идея, говоришь?
Б е н я. Нет, что не говори, какой премудрый аппарат не пробуй, а лучше его, красавца, ещё не придумали ничего. Изобретение топора сродни изобретению колеса. Не случайно на знамени  Каламбурии красуются корона и топор. Это философский символ.
Х е р ц (про себя.) Беда, когда в мыслители зачислят палача, и будут слушать бред его, склонив главу покорно…
Б е н я. Когда изображение топора на знамени, народ менее строптив, топорик у него в сознании торчит, глубоко торчит.
Г е о р г и й. Не поспоришь с тобой. Прямо не палач, а мыслитель какой-то. А, Ёся? Как тебе Бенины рассуждения?
Х е р ц. Да-да, палач-философ – это я, скажу вам…  
Г е о р г и й. И всё-таки мне жаль беднягу, как мучился он. Страдал, кричал. (Бене). Страдал?
Б е н я. Страдал, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Кричал?
Б е н я. Кричал, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Вы что же думаете, царь такой уж бессердечный, не чувствует горя человеческого? Да я боль любой из моих жертв пропускаю через сердце. Надо соболезнование родственникам послать да тысячу джорджиков семье вручить. Скажешь Крику, что я велел. (Достаёт батистовый платок, смахивает набежавшие слёзы, высмаркивается). Да, ещё. Как его беднягу звали?
Б е н я. Лукою кликали.
Г е о р г и й. Так вот, скажи Штопаному, пусть распорядится: похоронить Луку со всеми почестями, какие полагаются достойным гражданам Каламбурии. А ты произнеси на могиле речь: мол, не уберегли, такого человека, а сколько бы он ещё успел сделать для родной страны, в последние дни он страдал и бедствовал. Нет, чтобы нам помочь ему, а мы… ну, в общем, сам знаешь.
Б е н я. Да, Ваше Величество, такого человека потеряли, это же… я скажу, я обязательно скажу. Я найду такие слова!
Г е о р г и й. Найди, Беня, найди. Кто кроме тебя ещё так сможет сказать, зацепить за душу? (Смахивает платком набежавшие слезы.)  Что-то сентиментальным я стал последнее время… Да, Беня, ты распорядись, пускай народу выкатят десяток бочек самогонки, пускай гуляет.
 
Беня выходит.

Ну что, Поэт, ты пообщался с Ёсей? Как он тебе? Не правда ли умён?
П о э т. Да, это умный и достойный человек.
Г е о р г и й. Достойный… чего?
П о э т. Снисхожденья.
Г е о р г и й. Это чтобы я, Георгий, великий царь, и снизошёл до этого…
П о э т. Но вы не правы, Ваше Величество…
Г е о р г и й. Я прав…
Х е р ц. Поэт, царю нужна очередная жертва. Чтобы в толпу забросить мысль о том, что схвачен главный враг, который обобрал народ, а он, Георгий, его казнит. И будет так с любым, кто вздумает тягаться с самим царём. А после казни – бочки с пойлом любимому народу. Пей, гуляй да царя поминай!
Г е о р г и й. Ой, что такое. Что-то отдаёт в висок. Мигрень, возможно… И душновато здесь. Пойдём на воздух.

Георгий и Поэт уходят.  Через некоторое время входит Беня.

Б е н я. Ну что, голубчик, готовься. Через пару дней я на тебе наш аппарат испытаю. Посмотрим, как ты будешь рассуждать, когда тебя я за язык подвешу.
Х е р ц. Эх, Беня, верная собака, не думаешь ли ты, что сможешь избежать и сам сей казни. И ты когда-нибудь окажешься вздёрнутым на этом же гвозде. Придёт и твоё время.
Б е н я. Если это угодно будет царю. Но вначале я тебя подвешу, как мешок с дерьмом, и ты будешь болтаться на своём обрубке. Я жду этой минуты с нетерпеньем.

Уходит.

Городская площадь. Емеля, Степан, Федька, Половой, мужики, бабы, беспризорники. Емеля встаёт на бочку, на которой некогда зачитывал указы царя Глашатай.

Е м е л я. Тиха-а-а-а! Я кому сказал?! Слушай сюда! Отныне в Великой Стране Каламбурии нет ни царя, ни генералов, ни министров. Мы все с вами и есть эта власть. Мы уже почти всех выловили. Сейчас наши люди ищут царя, генерала полиции и шута. Габиоло, Юродивого, Политика, Палача мы взяли – они предстанут перед революционным судом. Временно мы их поместили в клинику «Душечка». Выставили охрану.
Г о л о с  и з  т о л п ы. Казнить их! Четвертовать!
Е м е л я. Как скажете, так и будет. Они не уйдут от возмездия. Сбежал только казначей Крик со всей царской казной.  Но он далеко не уйдёт. Окажет сопротивление – убьём, но деньги вернём.
Г о л о с  и з  т о л п ы. Пусть им башку отрубит Беня.
Е м е л я. Я же сказал, что Беня схвачен, он также понесёт заслуженное наказание.
Г о л о с  и з  т о л п ы. Да Беню бы не надо. Он свой, из народа.
Е м е л я. Цыть, глупый, несознательный элемент. И для Бени найдём палача. Вон Васька, его лучший ученик. Что, Вась, рубанешь Бене голову? Справишься?
Г о л о с  и з  т о л п ы. Конечно. Делов-то. Готов послужить революции!
Е м е л я. Вот и хорошо. Сразу чувствуется достойный ученик.
Г о л о с  и з  т о л п ы. Сознательный товарищ.
Е м е л я. Отныне у нас всё будет поровну.
Ж е н с к и й  г о л о с  и з  т о л п ы . А как же мы?
Е м е л я. Ох, бабоньки, вы самый серьёзный вопрос моей политики. (Шум в толпе). Понимаю, милые, понимаю, натерпелись. Я уже подписал  соответствующий указ. Составим списки, всем мужиков хватит. Обещаю вам решить этот вопрос. Не сразу, конечно. И не всем. Но решим.
Г о л о с а  и з  т о л п ы. Да здравствует Емеля! Емеля – наш царь!
Е м е л я. Тиха-а! Я введу карточную систему. И раз в неделю у каждой будет мужик. Демография – прежде всего!
С т е п а н (Феде). Ты смотри какие слова-то знает умные. И откуда поднабрался.
Ф е д я (Степану). Одним словом – царь!
Е м е л я. Сверх этого – коммерческий сеанс. Что поделать - казну надо пополнять. В общем, положенный минимум я вам обеспечу. Обещаю, бабоньки. Это дело политической важности. Итак, отныне никаких царей, никаких генералов.
Ж е н с к и й  г о л о с  и з  т о л п ы. Нам никак нельзя без царя! Емеля, будь нашим царём.
Е м е л я. Не уговаривайте. Не изменю делу революции. Сказал никаких царей и баста!
Ж е н с к и й  г о л о с  и з  т о л п ы. Нам без царя никак! Кто же нам жизнь поправит?
Е м е л я. Я сказал нет и всё!.. Нет. И даже не просите.
Ж е н с к и й  г о л о с  и з  т о л п ы. Емеля, ты один понимаешь наши беды. Ты наш – из бедноты. Будь нашим царём! Смилуйся над нами!
Е м е л я. Ну… если только временно. Из революционной, так сказать, надобности и целеразврат… целесоврат… тьфу-ты, птичий язык… целе…сообразности. Но учтите, у меня не забалуешь, виновен – без разговоров, в миг голова полетит. А что вы хотите – революция! Но, повторяю, соглашаюсь только временно. Потом мы найдём более достойного царя из народа.
Г о л о с а  и з  т о л п ы. Нам не нужно более достойного! Да здравствует Емеля – наш царь! Да здравствует самый справедливый царь из народа! Дождались своего царя! Емеля – наш царь!
Е м е л я. Итак, чтобы отныне забыли слово Емеля. Вашего царя зовут Емельян I. Понятно? Кому не понятно – объясню!
Г о л о с а  и з  т о л п ы. Понятно.
Е м е л я. Итак, всё у нас будет по справедливости. Всё поровну. Я лично буду за всем этим следить и если хоть одна падла заворуется или иным способом похитит деньги из казны, то будет судима нашим революционным судом. Я всё сказал! А теперь - в тюрьму, разнесём её по камешкам, сравняем с землёй, так как в нашей стране не будет воров и убийц. Там просто некому будет сидеть! Я построю вам такую жизнь, что воровать не надо будет, и никто друг друга убивать не будет. Все будут жить в мире и согласии. Я подпишу указ о счастливой жизни.
Г о л о с а  и з  н а р о д а. Ура-а!!! Да здравствует Емельян I – самый справедливый царь в Каламбурии! Да здравствует наш царь Емельян!   
Е м е л я. Будя, будя, расшумелись! Приказываю – сегодня же разнести тюрьму по камешкам и разровнять с землёй!.. И ещё. Слушай сюда! Хватит шуметь!.. Памятники царю не трогать… Я назначаю Федьку министром. Покажись народу, Фёдор! Ты послужил революции и ещё послужишь! Фёдор мастер на все руки. И он придаст этим памятникам нужный вид. Степан, вот этот мужик, будет у меня министром по всяческим нуждам. Все обращайтесь к нему.
Г о л о с а  и з  н а р о д а. Да здравствует наш царь – самый справедливый царь! Да здравствует Емельян I!   
Е м е л я. Хватит, хватит орать! (Спрыгивает с бочки.)

Емеля уходит, за ним идут Степан, Федя, мужики, беспризорники. Мужик с гармошкой что-то наигрывает бравурное.
 
Затемнение.
 
Георгий и Гарик проходят в темницу к Херцу. Он сидит в  клетке.

Г е о р г и й. Ну, здравствуй, дорогой!
Г а р и к. Привет, великий сын народа.
Х е р ц. С чем вновь пожаловал, Георгий? Неужто что забыл спросить? Так спрашивай.
Г е о р г и й. Спрошу, спрошу. Всему своё время. Ты что-то печален? Не случилось ли чего?
Х е р ц. Тебе какое дело до моей печали. Моя печаль о жизни, что бездарно прожита…
Г е о р г и й. Тебе ли жаловаться, Ёся? (Кивает на Гарика). Ему – понятно: и горбат, и стар, и ростом мал.
Х е р ц. А я бездарно прожил жизнь.
Г е о р г и й. Что прожил – да. Сочувствую. Бездарно? Нет. Твоих талантов хватило бы на много дел. Сгубила жадность, Ёся.
Х е р ц. Нет, надеялся на здравомыслие твоё.
Г е о р г и й. Так ли?
Х е р ц. Теперь я вижу, что трусливость всегда живёт в ладах с подлостью.
Г е о р г и й. Цепляешь зря. Ты меня помнишь и знаешь. Хотел переиграть царя, ты – плохонький актёр. Сорвал свой голосок, крича. Тебе ли в клочья страсти рвать?
Г а р и к. Плох тот актёр в ком хлипкий голос и клочковатая душонка.    
Х е р ц. Георгий, ты даёшь шуту возможность блеснуть умом.
Г е о р г и й. Гарик, он прожил жизнь, он видел на своём веку такие замордованные души, познал такую глубину сердец.
Х е р ц. Быть может, мне колено преклонить перед умом шута.
Г е о р г и й. Было бы неплохо.
Х е р ц. Георгий, ты пришёл по делу иль шутовские байки мне принёс?
Г е о р г и й. Конечно же по делу, Ёся. Скажи мне дорогой, где спрятан десятый твой сундук, где жемчуг, золото, алмазы, рубиновые звёзды. Где добро?
Х е р ц. А остальные девять уже нашли?
Г е о р г и й. Позволь уж мне вопросы задавать.
Х е р ц. Ты говоришь пришёл по делу, а сам желаешь заиметь всё то, что мне принадлежит.
Г е о р г и й. Наивный. Тебе давно уж ничего не принадлежит. Даже жизнь. Даже твоя умная голова. Всё это принадлежит мне.
Х е р ц. Нет, голова моя. И останется при мне.
Г е о р г и й (Гарику). Наивный. Он считает, что чем-то обладает в этом мире. Всё поголовье в Каламбурии принадлежит царю.
Г а р и к. Наивный мальчик, ты уж вставлен в план. Ты запланирован быть вздёрнутым на дыбе.
Г е о р г и й. Ты слышишь, Ёся. Гарик правду говорит. Пожалуй, только не на дыбе, тебя я вздёрну за язык. За этот ядовитый и зловредный обрубок, как и обещал. Посмотрим, какие песни запоешь тогда ты.
Х е р ц. Да, думаю, тогда уж не до песен будет мне.
Г е о р г и й. Я тоже так думаю. Так где ж десятый сундучок?
Х е р ц. Пропал.
Г е о р г и й. Как так пропал?
Х е р ц. Кто-то из твоих холопов, министров-казнокрадов, к себе в нору перетащил.
Г е о р г и й. Не знаешь - кто?
Х е р ц. Не знаю. Если б знал, то и тогда бы не сказал. Ищи. Пусть твой генерал, как бишь его -  Лев Львович Штопаный подключит к поиску ищеек, быть может и найдут. А может у него заветный сундучок?
Г е о р г и й. Нет, Штопаный мне верен, как никто другой.
Х е р ц. Вопросы веры и неверья ты адресуй своим попам, пускай они тебе втолкуют, что значит верить, свято чтить, пытаться что-то переделать в стране мерзавцев, где забыли о главном смысле бытия.
Г е о р г и й. Пофилософствуй, друг, пофилософствуй. Что боле остаётся, когда ты в комнате-гробу ждёшь смерти? Поразмышляй над смыслом жизни.  
Х е р ц. Когда-нибудь, всё то, что ты губил, пытал, держал в жестоком здесь повиновенье, всё это встанет памятью в мозгу уж одряхлевшем и будет гнать тебя по столбовой дороге жизни к печальному концу. Нигде ты не найдёшь покоя, везде тебя настигнет память о тех, кого убил, замучил ты.
Г е о р г и й. Ну-ну, дружище, повитийствуй. И обличительную речь произнеси. К кому взываешь ты? Нет, Ёся, ты не прав. Сегодня, кстати, я распорядился тюремные засовы снять…
Х е р ц. Что так? Очередное шоу?  
Г е о р г и й. Нет, Ёся. Сегодня день открытых…
Х е р ц. Дверей.
Г е о р г и й. Ты угадал.
Х е р ц. Как мило!
Г е о р г и й. Пусть родственники заключённых придут посмотрят на своих детей, мужей, отцов, пусть здесь не райский уголок, но сносно можно жить.
Х е р ц. Жить можно везде, но не в тюрьме под царской милостью-приглядом.
Г е о р г и й. А у меня не засидишься. Здесь две дороги – иль на дыбу или домой в богатом и удобном ящике.
Х е р ц. Так говоришь, сегодня ты откроешь тюремные засовы?  
Г е о р г и й. Открою. Но тебя это не касается.  
Х е р ц. Куда ж охранников ты денешь? Быть может, выше этажом поднимутся? Опять театр, царь?
Г е о р г и й. Вопросы задаю здесь я.
Х е р ц. Если бы возможно было -  ты родственников накормил бы кашей арестантской, баланды бы отведали, пусть только убедятся, какую жизнь здесь создал ты. Получше чем на воле, где к человеку относятся, как к червяку, который вылез в дождь и радуется жизни под сапогом над ним уж занесённым.
Г е о р г и й. О, милый, ты не прав.
Х е р ц. Я прав. Ты знаешь, что я прав. Иначе здесь бы не сидел. Создав иллюзию свободы, ты разрешил народу всё, что разрешать ему не надо. И дав благословенье на разврат, ты смотришь как смешон он. Как беснуется, резвится, похотью исходят. Твои ж министры в это время воруют у тебя под носом.  
Г е о р г и й. Слушай, Ёся, ты у меня, как чирей на заднице и сесть невозможно и выдавить больно.  
Вбегает Штопаный.
Ш т о п а н ы й (задыхаясь, кричит). Ваше Величество, Емелька поднял бунт.
Г е о р г и й. Ты что кричишь так? Испугал. Ей-богу испугал. Что мне твой Емелька?!
Ш т о п а н ы й. Вот-вот он будет здесь.
Г е о р г и й. Кто?
Ш т о п а н ы й. Да твой холоп, которого держал ты на крючке с крючка сорвался…
Г е о р г и й. Мой генерал, тебя трясёт всего…
Х е р ц. Посмевший бунт поднять уж не холоп.
Ш т о п а н ы й. Что делать, он же меня на первый сук, ногами кверху.
Г е о р г и й (Гарику). Стражу ко мне.

Гарик убегает.

Спокойно, генерал. Стыдись, какого-то Емельку испугался. Да я его…

Входят Гарик и стражник.

Любезный, открой клетку.

С т р а ж н и к. Но, Ваше Величество, это же опасный государственный преступник.
Г е о р г и й. Кто, он? Слышь, Ёся, а ты оказывается у нас «опасный государственный преступник»? Нет, это какое-то недоразумение. Это свой в доску парень. Открывай, открывай.

Стражник открывает двери клетки.
 
Выходи, Ёся.

Херц выходит из клетки.

Сними с него кандалы.

Стражник снимает с Херца кандалы.

(Штопаному). Ну что, говоришь, Емеля будет с минуты на минуту?
Ш т о п а н ы й. Да, Ваше Величество, сюда они ворвутся…
Г е о р г и й (подаёт кандалы Штопаному). Примерь-ка эти штуки. Ёся, сбрось свои лохмотья, дай генералу поносить. Он жаждет оказаться за решёткой.

Херц снимает с себя тюремную робу.

Ш т о п а н ы й. Что за шутки, Ваше Величество?
Г е о р г и й (Штопаному). Чего стоишь? Быстро раздевайся. И я тебе компанию составлю. Гарик, быстренько снимай своё тряпьё. А ты моё примеришь на себя.

Штопаный и Гарик снимают одежду.

Утро. Палата психиатрической клиники «Душечка». Поэт и Георгий лежат на кроватях.

П о э т. И вообще, я оказался здесь по ошибке. Я вполне здраво рассуждаю.
Г е о р г и й. Вот это и есть первейший признак болезни. И запущенной болезни. Никому не говори здесь, что ты здоров, этим ты вызовешь подозрение. А мне вот что-то не можется. Какие-то прострелы в голове… (Громко.) А что, мне здесь нравится. Я бы посчитал за счастье, провести последние дни в этом удивительном доме. Здесь так спокойно, трёхразовое питание, витаминчики.  Нравится мне здесь, положительно нравится! (Переходя на шёпот.) Поэт, нам только отсидеться здесь некоторое время, потом мы рванём к моему другу-царю в Лохляндию, там проживает простой и мудрый народ. Я, думаю, что Крик уже там.
П о э т. Отсюда не убежишь. И, по-моему, нас здесь закрыли надолго.
Г е о р г и й. Интересно, как здесь с девочками?
П о э т. Да какие девочки, Ваше Величество. Впрочем… (Показывает на медсестру, которая идёт со шприцем) вон уже идёт одна.
М е д с е с т р а (подходит к Георгию.)  Снимайте штаны, больной.
Г е о р г и й (удивлённо). Уже? Так быстро? Только подумал - и на тебе.
М е д с е с т р а. Я не знаю о чём вы подумали. Штаны снимайте. У меня кроме вас ещё целая орава.
Г е о р г и й. Кто такие?
М е д с е с т р а. Не знаю. Завезли сегодня ночью. И все со своими капризами. Один кричит, что он сам Штопаный. Подумаешь, Штопаный! Прямо испугал. Да будь ты хоть штопаный-перештопанный! Другой, какой-то Габиоло, пальцы веером, блестит фиксой. Видали мы таких! Я долго буду ждать, больной?
Г е о р г и й. Это вы мне?
М е д с е с т р а. Вам больной.
Г е о р г и й. Почему сразу больной. А я подумал, что (стреляет глазами)…
М е д с е с т р а. А то о чём вы подумали – за отдельную плату.
Г е о р г и й. Да? Сколько?
М е д с е с т р а. Это не ко мне. Загляните в соседнюю палату. К профессионалкам. Там даже какой-то профсоюзный лидер объявился – Манькой зовут. Больной, давайте побыстрее. Некогда.
Г е о р г и й. А это что?
М е д с е с т р а. Это? Хороший укольчик. Сульфазин называется.
Г е о р г и й. О-о, наслышан. Мне бы как-то не желательно...
М е д с е с т р а. Прописали – будем колоть. Или позвать санитаров?
Г е о р г и й. Нет-нет. Ну что вы. А что там вообще слышно о Каламбурии?
М е д с е с т р а. Вы что не знаете? Емельян I обложил налогами Дом Малого Блуда. В Доме Большого Блуда полная неразбериха, заступники народные разбегаются, как крысы...
Г е о р г и й. А кто там казначеем у Емели?
М е д с е с т р а (припоминает). Какой-то Хер… или Гер – не помню.
Г е о р г и й. Ёся Херц?
М е д с е с т р а. Херц, Херц, он самый.
Г е о р г и й. Да, эти Ёси нигде не пропадут.
М е д с е с т р а. Так что, больной? Я долго буду ждать? Штаны снимайте.
Г е о р г и й. Штаны снимайте. Я не привык к такому обращенью. Что за вольность? Где уважению к царю?
М е д с е с т р а. Для меня вы больной.
П о э т. Ваше Величество, пора привыкнуть к новой роли.
Г е о р г и й (поворачивается на живот, обнажает ягодицу) Ну что ж, всаживайте ваш сульфазин. (Медсестра делает укол. Георгий кричит). А-а-а-а. Вы что меня хотите убить этим шприцем? А вы случайно не яду мне воткнули?
М е д с е с т р а. Ну что вы. Вот, подержите ватку.  
Г е о р г и й. Да идите вы с своей ваткой. Я что вам, скотина бессловесная? Терпите! (Поворачивается на спину. Стонет.)

Медсестра уходит. Входит в палату Азазелло, Колоб  и два санитара.

А з а з е л л о. Добрый день, уважаемые!
Г е о р г и й.  Привет, Азазелло. Может, ты мне объяснишь, что здесь происходит.
А з а з е л л о. Вы о чём, больной? (Колобу). Объясни ему, пожалуйста, что здесь происходит.
К о л о б. Господин Азазелло решил поставить спектакль. И сейчас мы проводим кастинг среди пациентов. Вам ещё повезло, уважаемый…
Г е о р г и й. Как? Кас-тинг?
А з а з е л л о (Колобу). Обрати внимание, какой типаж!
К о л о б. Да, вы правы. (Георгию.) Господин режиссёр даёт вам роль в будущей постановке.
Г е о р г и й. Я рад за господина режиссёра, но у меня есть имя.
К о л о б. Кто вам сказал об этом?
Г е о р г и й. Я – Георгий, царь Великой Страны Каламбурии.
К о л о б. Нет, не царь.
А з а з е л л о. Нет. Далеко не царь. (Георгию). А ну-ка, встань. Пройдись туда-сюда.
Г е о р г и й. Что значит «встань, пройдись туда-сюда»? Я еле лежу.
А з а з е л л о. Что такое?
Г е о р г и й. Под видом всяческих уколов идёт уничтожение царского рода.
А з а з е л л о. Да что вы говорите? Не знал. Но, может быть, вы ещё успеете сыграть в нашем спектакле. А там уж как Бог пошлёт… (Колобу.) Нет, вылитый шут.
Г е о р г и й. Какой ещё шут? Здесь ногой не шевельнуть. А он – шут.
А з а з е л л о. Всё. Решено. Утверждаю на роль.
Г е о р г и й. О чём ты говоришь, Азазелло? Меня, царя, на роль шута?
К о л о б. Поймите, сударь, здесь вы пациент: как я, (показывает на Поэта) как он. Теперь ваше царство ограничится одной из палат клиники.
Г е о р г и й. Ну мы ещё посмотрим!
К о л о б. В этом заведенье не следует спорить. А эти молодцы (показывает на санитаров) вмиг усмирят любого.
А з а з е л л о. Ты ещё будешь благодарить меня за эту роль. Я очень долго и терпеливо вас всех ждал, и уж поверьте мне поставлю задуманный спектакль. (Когда он произносит монолог к  Георгию и Поэту выходят из разных углов сцены Гарик, Беня, Штопаный, Адам, Политик, Габиоло, Сёма, Маня, Рита, Зина, Лиза). Сколько себя помню, я любил поковыряться в игрушке, посмотреть, что там внутри. А что есть работа режиссёра, как не ковыряние малыша в новой игрушке. Ему хочется узнать, что там внутри. А там всевозможные пружинки, винтики, стружки, опилки, вата. И это же содержимое большой игрушки, которой мы все любуемся, играем и не можем наиграться. Господа, жизнь, собственно, и есть то, что каждый из нас для себя воссоздаёт, вначале изрядно поковыряясь в этой игрушке и разобравшись, что к чему. Мы должны подходить ко всему творчески, с сатанинским удовольствием расковыривая плоть жизни.

На сцену врываются мужики, бабы, нищие, безногий инвалид, передвигающийся на маленькой платформе, хромые, горбатые, слепые,  беспризорные дети.  
 
А вы кто такие?  
Г о л о с  и з  т о л п ы. Мы народ. Мы тоже имеем право на свою роль в твоей пьесе режиссёр.
А з а з е л л о. Вы о чём, уважаемые? У нас новая власть. Идите к народному царю Емеле.
Г о л о с  и з  т о л п ы. Но как же так?
А з а з е л л о. Вас нет в моей пьесе. Попрошу выйти вон!
Г о л о с  и з  т о л п ы. Нас нет в  твоей пьесе режиссёр, но мы существуем, мы есть.
А з а з е л л о. Кто вам сказал об этом? Хотя, может быть, может быть. Но вы из другой пьесы! Вон отсюда!..

Санитары выгоняют народ  со сцены.

(Артистам). Итак, внимание, господа! Наша постановка потребует от вас недюжинных способностей. Вам придётся прибегнуть к искусству перевоплощения. Я вам не буду объяснять что это такое. Вы все по жизни лицедеи, так примените свои таланты в нашем спектакле. Вот ты, Гарик, должен создать образ царя. Готов ли ты к этому?
Г а р и к. Всю жизнь мечтал взойти на трон и управлять народом.
А з а з е л л о. Прекрасно. Адам, а ты рожден быть Политиком. Сыграешь эту роль?
А д а м. Пара пустяков. Политиков я изучил отменно.
А з а з е л л о. Ну что ж, это радует. Политик, я помню, вы желали предстать перед нами в роли шута. И гонорар вам царь установил. Но это было в прошлом. Сто золотых за роль шута никто вам нынче не предложит. Ну разве что сто джорджиков… (Колобу) иль как их, емельянок? Политик, подумайте над образом юродивого.
П о л и т и к. Вы что? Какой юродивый?
А з а з е л л о. Вы его блистательно сыграете, поверьте мне. Не раз в личине этой вам приходилось представать в сенате. Вы изрекали великие истины, но мудрость ваша не стоила и гроша ломаного. Теперь вы будете на паперти сидеть и подаяние просить. Так, Габиоло, вам придётся вживаться в роль начальника полиции.
Г а б и о л о. Прекрасно! О лучшей роли и мечтать нельзя.  
А з а з е л л о. А Штопаный у нас сыграет палача.
Ш т о п а н ы й. Ну и роль вы мне выбрали, господин режиссёр.
А з а з е л л о. Поверьте, это ваша роль. А вы у нас Георгий – шут.
Г е о р г и й. Нет, нет и нет! Это оскорбление Его Величества!
А з а з е л л о. Помолчите, уважаемый. От вашего величества даже короны не осталось.
Г а б и о л о. Да будет тебе, Жора, не возникай. Скажи спасибо, что тебе хоть роль подыскали в этой дурке.  
Г е о р г и й. Совсем обнаглели! Царя, самого наместника Бога на земле Каламбурийской, низвели до шута. Адам, ты что молчишь?
А д а м. Да всё нормально, Ваше Вели… в общем, всё нормально. Георгий, не выпендривайся.
Г е о р г и й. Я не желаю участвовать в этом балагане. Прошу ко мне обращаться почтительно.
Г а р и к. Ваше Величество не обращайте внимание на этих злюк, мы же с вами знаем, что жизнь переменчива. Сегодня ты шут, а завтра – царь.
Г е о р г и й. Ты как всегда мудр, Гарик.
Г а р и к. Мне неудобно даже произносить столь банальные истины. Но не мы ищем роли, роли находят нас.
А з а з е л л о. Послушай мудрец, возьму-ка я тебя к себе в помощники.
Г а р и к. Премного благодарен.
А з а з е л л о. Итак, Георгий – ты шут.
Г а р и к. Соглашайтесь, Ваше Величество.
Г е о р г и й. Хорошо. Попробуем.
А з а з е л л о. Что Беня приуныл, ты думаешь у меня роли для тебя не сыщется? Ты будешь у нас казначеем. Вёл счёт когда-то головам, теперь  джорджики  будешь… тьфу ты, никак не привыкну, емельяночки считать. Занятье очень схожее, поверь. И здесь и там жизнь человечья прячется.
Б е н я. Что ж, благодарю. Но я буду скучать по топору. Я же творческая натура. Моё перо придётся зачехлить.
А з а з е л л о. Придётся, сударь.
Б е н я. А я ещё могу стишок рассказать.
А з а з е л л о. Да?! Ты у нас прямо кладезь талантов.
Б е н я. И сплясать могу.
А з а з е л л о. Нет, плясать не надо. Это уже перебор.
Б е н я. Жаль.
А з а з е л л о. Поэт для вас у меня нет роли.
П о э т. Азазелло, такого быть не может. У поэта всегда есть роль. В каждом царстве найдётся пара сумасшедших, один из которых непременно будет поэт.
А з а з е л л о. Согласен. Тогда сыграешь ты Поэта. Так, девочки, а вы  у нас будете нимфами.
М а н я. Ой, как здорово!
А з а з е л л о. Царские сны должны быть окрашены в мягкие пастельные тона.
М а н я. Не беспокойтесь, мы обеспечим царю эти мягкие постельные тона.
А з а з е л л о. Не постельные, моя дорогая, а пастельные… И я надеюсь на благосклонное внимание публики к нашим скромным притязаниям воссоздать жизнь. Эту великую комедию, где любовь и измена, преданность и предательство, жалость и бессердечие, целомудрие и разврат шествуют рука об руку. Где человек, этот жалкий червяк, вылезший из кучи навоза на мгновение, и опять туда погрузившийся, впадает в спячку и видит удивительные сны.
Г а р и к. А бывает так, что хозяин подцепит вилами навоз, и наш червячок почувствует сквозняк и легкие его наполнятся воздухом…
П о э т. И он будет кричать всем, что это и есть тот самый долгожданный воздух свободы.
А з а з е л л о. Да, господа, вы правильно поняли идею постановки. (Возвышенно.) Я замыслил воссоздать на сцене  трагедию человеческого существования. Но это будет весёлое, безумно-весёлое шоу. (Азазелло протягивает руку, Колоб  подаёт ему пьесу). Итак, уважаемые артисты, мы немедленно приступаем к работе над пьесой. Сейчас выйдут на сцену Гарик и Георгий. (Гарик и Георгий выходят на импровизированную сцену.) Итак, утро. Царская опочивальня. Царь пробуждается от сна.
А з а з е л л о. Георгий, ты выходишь следом за Гариком. Больше почтения царю.  Ты шут и  должен, как верная собака, бежать за хозяином и преданно смотреть ему в глаза. У тебя есть несколько дежурных шуток?
Г е о р г и й. Каких ещё шуток?
А з а з е л л о. Уважаемый, поменьше спеси. Шуту не пристало быть надменным и гордым. Его голова должна работать быстро, его шутки должны быть искромётны и умны. Какой же ты шут? Ты болванчик на соломенных ногах.
Г е о р г и й. Но-но! Я бы попросил не забываться, Азазелло!
А з а з е л л о. Ваше Величество, просыпайся. А то ты сейчас получишь такой пинок под зад, что сразу вспомнишь где ты и кто ты! Ничтожество, ты что о себе возомнил? Ты шут! Прыгай, ползай на брюхе, сучи ногами, ты должен понравиться царю и его окружению. Шут, рассмеши меня!
Г е о р г и й. Я никогда не ползал на брюхе и никого не смешил. Не царское это дело!
А з а з е л л о. А я этого и не требую от царя. (Обращается к Гарику) Ваше Величество, не повезло тебе с шутом. Надо его проучить. Прописать ему десяток горячих или на дыбу его, пускай повисит, подумает.
Г а р и к. Согласен, Азазелло. Пускай повисит, подумает. Это ещё никому не повредило.
А з а з е л л о (санитару). Сделай милость, вздёрни шута на дыбу. Совсем от рук отбился.

Санитар решительно направляется к Георгию.  

Г е о р г и й. Не надо. (Семенит к Гарику.) Ваше Величество, вы хотели меня видеть?
Г а р и к. Что? Я не хочу не видеть и не слышать тебя. Пошёл вон, болван!
Г е о р г и й. Как вам будет угодно. (Убегает.)
Г а р и к. Куда ты? Вернись сейчас же. Ко мне, мой шут!

Георгий возвращается.
 
А з а з е л л о. Неплохо. На первый раз неплохо.

Входят Емеля, Степан, Федя, Ванюха, беспризорники, мужики, бабы.

Е м е л я. Кто здесь главный? (Кричит.) Кто здесь главный, а?
А з а з е л л о (робко). Ну я.
Е м е л я. Слушай сюда, Нуя. (Показывает на мужиков и баб, кричит). Как ты смеешь разговариваешь с народом? Да я тебя пристрелю сейчас как бешеного пса. Быстро подыщи им роли, они тоже хотят попридуряться в твоей спектакле.
А з а з е л л о. Но у нас уже все роли расписаны, актёры утверждены.
Е м е л я. Утверждены? Кем? Снимаю твоих актёров. В связи с революционной необходимостью, я утверждаю на  роли Клаву, Нину, деда Пахома и Тимофея.
С т е п а н. Я тоже хочу что-нибудь смешное сказать.
Е м е л я. Так, и Стёпку возьмёшь, он тебе такой анекдот расскажет…
А з а з е л л о. Но мне не нужны анекдоты.
Е м е л я. Здесь я решаю, что нужно, что нет! Сказал – всё, чтобы Стёпка был пристроен. Дальше возьмёшь Федьку, Ванюху. Правда, он немой, но он тебе чего-нибудь на гармошке сбацает. Пацаны не при деле, давай и их к тебе в спектаклю определим. Что им болтаться без дела. А я как-нибудь зайду, погляжу, что у тебя будет получаться. Мне какую-нибудь роль подыщи. Но чтобы слов поменьше было. Не люблю заучивать умные слова.
А з а з е л л о. Поймите, Емельян I, хоть это и дурдом, но не до такой же степени! У нас творческий процесс.
Е м е л я. Творческий – чего? Чтобы я больше таких мудреных слов не слышал. А то закрою твою богадельню. Понял, Нуя? Продолжайте, а мне некогда. Дела, понимаешь! (Уходит.)
А з а з е л л о (скорбно). Итак, уважаемые, революция, о которой так… в общем, время диктует нам… мы должны писать под диктовку… так сказать, в связи с революционной необходимостью, мы будем ставить трагедию «Каламбурия – прощание с великой эпохой!» В главных ролях: Клава, Нина, дед Пахом, Тимофей, Стёпка, Федька и Ванюха, который нам сбацает чего-нибудь на гармошке. Ну что ж, посмотрю какие вы актёры. Начинай, Ванюха. (Ванюха растягивает гармонь и начинает петь на мотив песни «Степь да степь кругом…». Вместо слов слышна  какая-то словесная абракадабра ). Гыр, мар, дыр, ку-ку, ны, мыр-гар, дыр-дыр, гыр, мар, дыр, ку-ку, ны, мыр-гар, дыр-дыр…
Затемнение.

Квартира Обломова. За полночь. На диване сидит Полина в одной  сорочке. Курит.  Причёска, макияж, словно собралась куда-то, но вот только что-то её задержало. Но всё это сделано для Ильи. Звонок в дверь. Полина не двигается. Звонок повторяется. Полина встаёт, подходит к двери.

П о л и н а. Кто там?
М у ж с к о й  г о л о с. Свои.
П о л и н а. Кто свои?
О б л о м о в. Полина, это мы. Я не знаю где ключ. Открывай, моя.

Полина открывает дверь. Входят трое. Под руки Обломова ведёт Андрей, за ними идёт Наташа.

Так, ребята. Проходим все в комнату, не стесняемся. Знакомьтесь, моя жена. Полина.
А н д р е й. Андрей Дубин.
О б л о м о в. Да брось ты, Дубин. Андрюха и всё. А это Наташка. Баба вот такая я вам скажу. А, впрочем, кому я говорю?
П о л и н а. Извините. Илюша, может быть вызовем такси. Люди устали.
А н д р е й. Да, Илья, сейчас вызовем такси.
П о л и н а (снимает с Обломова куртку). Давай я тебе помогу.
О б л о м о в (снимает куртку). Но пройти-то не впадлу, посмотреть как живёт простой российский поэт.
Н а т а ш а. Ну, конечно, конечно. Андрюша, пройдём.

Полина вешает куртку на крючок.

А н д р е й. Извините. (Идёт  в туалет.)
О б л о м о в. Да всё нормально. Что стоим? Полина, зови гостей в комнату. Наталья, проходи.

Наташа проходит в комнату. Полина и Обломов входят следом.

Н а т а ш а. Слушай, Илюха, у тебя ничего не меняется. Как не прихожу, журнальный столик у дивана, свечи на столе, фужеры, накурено.
О б л о м о в. Точно, ничего. А зачем?
П о л и н а. Это я сейчас курила.
Н а т а ш а. Нет, ну я вообще говорю.
О б л о м о в. Наташка, садись.
Н а т а ш а. Вы не обращайте внимания, мы уже тыщу лет знаем друг друга. (Садится в кресло.)

В  комнату входит Андрей.

О б л о м о в. А у них кое-что было. Опа! (Срывает салфетку с блюдец с закуской.) По маленькой, по маленькой в чём поят лошадей.
А н д р е й. Нет, я пас.
Н а т а ш а. А я тяпну. На посошок. Андрюша, вызывай такси.
О б л о м о в. Какое такси? И слышать не хочу. Андрюха, я бросил любимую женщину, я, который мог послать тебя с твоей презентацией, а ты знаешь, я человек прямой, я всё-таки поехал к тебе, а ты даже со мной не хочешь за твою же книжку чисто символически, много и не предлагаю, самому не хватает. Но это же французский коньяк, 150 лет выдержки. Полина, наливай.
А н д р е й. Ну зачем же даме предлагать, я сам налью. (Берёт бутылку, разглядывает, читает.) Да, коньяк из Франции.
П о л и н а. Я сейчас, ещё два фужера принесу. (Уходит.)
А н д р е й. Кстати, одно из немногих, что осталось у нас настоящее, водка палёная, вино не вино, а французский коньяк – это вещь я вам скажу! (Разливает по двум фужерам и в следующие два, которые подносит Полина).
О б л о м о в. Так, берём, все берём. Андрюха, ты наконец дождался выхода своей книжки, с чем тебя категорически поздравляю. Стихи-то почитаешь из новой книжки?
А н д р е й. Илья, уже поздно. Давай потом как-нибудь.
О б л о м о в. А ты знаешь, что потом не бывает? Есть только день настоящий. Вот сейчас, сию минуту. Давайте хряпнем до дна за творчество, за поэзию, за женщин, которые нас вдохновляют. Вперёд!

Обломов, Андрей и Наташа залпом выпивают. Полина только пригубляет.

Н а т а ш а (поперхнулась, закашлялась).  Илья, что это? (Кашляет. Андрей стучит ей по спине.) Это что за коньяк такой?
А н д р е й. Что-то я впервые пью такой крепкий. Хороший, конечно, но…
О б л о м о в. Обязательно передам тёте Мане твои слова, она порадуется.
А н д р е й. Самогонка, что ли?
Н а т а ш а. Что, правда, самогонка?
О б л о м о в. Неужели же вы думали, что я вам палёной водки налью? Господа, кристально-чистый, как слеза. Нежнейший, как утренний солнечный луч. Это не самогонка, а сaмоу-гoун-с, как произносят англичане.
Н а т а ш а. Понятно. А я смотрю Полина лишь пригубила.
П о л и н а. А я уже до вас выпила три таких дозы.
Н а т а ш а. А мы не видели. На спор, если выпьешь, я ещё выпью одну.
П о л и н а. Зачем?
Н а т а ш а. А хочется.
О б л о м о в. О, чувствуется дошло. Наталья, аж до души дошло, да?
Н а т а ш а. Дошло, дошло. Наливай ещё, Андрюха.
О б л о м о в. Наливай, пить так пить! Эх, русская женщина! Я вам скажу это такая загадка, что там француженки, англичанки и немки впридачу супротив русской бабы. Я правильно говорю, Наталья?
Н а т а ш а. Правильно, мой золотой, правильно! Наливай, Андрюха, что тормозишь?

Андрей наливает Наталье и Обломову.

Ну что, красавица? Выпьем?
П о л и н а. Запросто. (Выпивает залпом и занюхивает рукавом.)
Н а т а ш а (Обломову). Илья, хорошую ты себе девку нашёл.
О б л о м о в. Ну кто бы спорил? (Выпивает.)
Н а т а ш а. За тебя, Полина! Люби этого поэта, как я его люблю, даже больше! (Выпивает. Закашливается.) О-о, зверь, самогоночка!
О б л о м о в Хорошо пошла?
Н а т а ш а. Лучше не бывает. (Садится в кресло.) Мужики, вы нас так и споите с Полиной. А что вы потом с нами делать будете?
А н д р е й. Полина, надо такси вызвать.
О б л о м о в (садится на диван). Андрюха, опять ты за своё!
П о л и н а. Сейчас. (Подходит к телефону, включает его.) Звоните.
А н д р е й (набирает номер). Алло, девушка. Машинку можно заказать?.. Космонавтов, 12 до 11-го и 17-го микрорайона… Через полчаса? Пораньше никак?.. Хорошо. Полина, может быть чаю успеем выпить?
П о л и н а. Да, сейчас поставлю.
О б л о м о в. Андрюха, а ведь хорошая у меня жена, а?
Н а т а ш а. У тебя как красивая и молодая, так сразу твоя жена.
О б л о м о в. Наталья, ты не о том говоришь. Я хоть и немного выпивший, но я понимаю, что ты бесишься. Ну что поделаешь, поезд ушёл.
Н а т а ш а. Чей?

В комнату входит Полина.

О б л о м о в (подставляет палец к губам). Тш-ш-ш… Твой.
Н а т а ш а (закрыв глаза, произносит). А твой, Илюша, уже где-то в тупике застрял. Ты живёшь самообманом. А я не ревную тебя. Зачем?
О б л о м о в. По моему, одного бойца мы уже не досчитались

Андрей выходит на кухню.

Полина, подойди.
П о л и н а (подходит). Да, Илюша.
О б л о м о в. У нас ещё вся ночь впереди. Ты не забыла об этом?
П о л и н а. Я очень устала, Илья.
О б л о м о в. А для кого ты чайник поставила?
П о л и н а. Для вас с Андреем.
О б л о м о в. А я не просил.
П о л и н а. А ты разве не будешь?
О б л о м о в. Выпил бы чашечку. Будь осторожна. Ты ещё его не знаешь, это такой самец. Если он на тебя глаз положит, считай всё, и ойкнуть не успеешь.
П о л и н а. Поздно уже ойкать. Илюша, я жду не дождусь, когда такси приедет и спать.
О б л о м о в. Халат бы одела, груди из сорочки вылезают, совращаешь мужика.
П о л и н а. Ты так считаешь? Хорошо, одену.

Идёт в ванную комнату, выходит в халате. В комнату входит Андрей.

О б л о м о в (Андрею). Андрей, принеси из кухни две табуретки, пожалуйта.

Андрей выходит из комнаты и вскоре возвращается с двумя табуретками.

Может, ещё на посошок?
А н д р е й. Нет, Илья, я чай.
О б л о м о в. Так я тоже чай, но вначале на посошок. Налей нам с тобой, что ты не мужик в самом деле? И я тебе потом кое-что скажу.

Андрей наливает в фужеры Обломову и себе.

Вот это нормально. Полина, налей-ка нам пока чайку.

Полина выходит их комнаты.

Андрюша, подойди.

Андрей подходит.

О б л о м о в. Слушай, так она на тебя запала.
А н д р е й. Кто?
О б л о м о в. Полина.
А н д р е й. Да перестань, Илья.
О б л о м о в. Точно, я же вижу.
А н д р е й. Да я никогда не посмею у друга…
О б л о м о в. А в этом деле дружбы нет. Самец самцу не друг. А что – ты и моложе и красивей.
А н д р е й. Перестань, Илья.
О б л о м о в. Как знаешь. Я бы на твоём месте не упустил бы случай. Ну давай выпьем!
А н д р е й. Она же твоя жена?
О б л о м о в. А, ну да.

Обломов и Андрей выпивают. Входит Полина. На подносе три чашки чая, на блюдечке порезанный лимон, на других блюдцах по куску торта.

Вот и чай подоспел. А откуда у нас торт?
П о л и н а. Да я состряпала.
О б л о м о в. Примечай, Андрей, хозяйка какая.
П о л и н а. А что – Андрей?
О б л о м о в. Да я ему говорю – какая у меня жена хозяйка. (Пригубляет чашку с  чаем.) Горяч. Я немного подожду, куда мне спешить? А ты спеши, Андрей… Ты спеши… Скоро такси. (Откидывается на подушки дивана.)

Полина и Андрей присаживаются за столик.

П о л и н а. Андрей, это у вас какая уже книжка вышла?
А н д р е й. Десятая.
П о л и н а. Как называется?
А н д р е й. «Сочинитель снов».
П о л и н а. Интересное название.
А н д р е й. Это Илья мне подсказал. Говорит, каждый из нас сочиняет свои сны, которые и заменяют нам настоящую жизнь. Хотя, впрочем, что такое настоящая жизнь спроси  любого – пожмёт плечами и не сможет ответить.
П о л и н а. Да уж, а бывает проспим всю жизнь…

Звонит телефон. Полина подходит к аппарату, поднимает трубку.

Мы отменяем заказ. Извините. (Кладёт трубку не на аппарат, а на стол.) Я правильно сделала?
А н д р е й. Да.
П о л и н а (присаживается на край письменного  стола). Так вот, бывает, спишь, спишь, сладко спишь, пустив слюну на подушку, просыпаешься, как всё вокруг изменилось! Посмотрелась в зеркало, откуда эти морщинки, эта седина, это недовольное лицо? Но зато сколько снов ты насочинял, сколько их красивых и мудрых в твоей голове. Но кроме тебя они никому не нужны.
А н д р е й. Твои сны – принадлежат только тебе, ты их никому не навяжешь. У каждого свои.
П о л и н а. Пойдёмте на кухню, Андрей. Только захватите бутылку, а я возьму всё остальное.

Андрей берут бутылку и  идёт на кухню.

По л и н а ( подходит к Обломову, который сидя задремал и,  поправляя подушку,  укладывает его спать) Илюша, давай ложись. Я скоро. Провожу гостей.
О б л о м о в (во сне). Ага, ага.

Полина берёт блюдце с закуской, выключает свет в комнате и проходит на кухню.

А н д р е й. Полина, а почему вы отменили заказ?
П о л и н а. Только не набивайтесь на комплименты, Андрей. Как говорит моя подруга, «я могу себе позволить пообщаться с неглупым мужчиной».

Подходят к подоконнику.

А н д р е й. Спасибо.
П о л и н а. Да пожалуста. Налейте. (Достаёт из пачку сигарету.) А вы не курите?
А н д р е й (разливает по фужерам спиртное). Нет. Как вы можете пить этот самогон?
П о л и н а. А я представляю, что это дорогое и вкусное вино.
А н д р е й. Да здесь, по-моему, представляй не представляй так глотку дерёт.

Андрей зажигает Полине  спичку.

П о л и н а. Спасибо. Но я редко позволяю себе расслабиться. Просто сегодня как-то... Ждала, ждала Илюшу…
А н д р е й. Извините, это я его задержал.
П о л и н а. Да нет, не в этом дело. Мы с ним встретились вчера… нет, уже получается позавчера и он мне пообещал царскую любовь…
А н д р е й. Узнаю Илью.
П о л и н а. Я давно не была в вашем городе. Говорю в вашем, хотя я здесь родилась, окончила школу. Познакомилась с Ильёй.
А н д р е й. А где вы сейчас проживаете?
П о л и н а. Проживаем мы в Москве.
А н д р е й. В столице нашей Родины…
П о л и н ы. Да, в столице вашей Родины – Маскве.
А н д р е й. А я сразу обратил на ваш московский выговор, на это аканье. Да, Москва красивый город.
П о л и н а. Возможно. Но есть и покрасивей.
А н д  р е й. А где вы бывали, что имеете возможность сравнивать?
П о л и н а. Да нигде особо и не была. В Лондоне была несколько раз, Париже раз пять, в Берлине, Риме, Венеции, Флоренции.
А н д р е й. Вы шутите?
П  о л и н а. То есть?
А н д р е й. Это вы считаете, что нигде особо не были?
П о л и н а. Ну как вам сказать? Всё познаётся в сравнении. Вот мой друг – Родик объездил весь мир.
А н д р е й. А кто такой Родик?
П о л и н а. Родик – это Родик, кто его не знает, тому не объяснить что это за чудо. Душечка! Известная в музыкальных кругах личность, он ещё немного рисует, одевает богатых дам, в общем тусуется в определённых кругах. Очень известная личность.
А н д р е й. А что вас сюда-то потянуло?
П о л и н а. Не знаю. Что-то потянуло необъяснимое. Илью вспомнила, хотела его увидеть и, знаете, случайно встретились.
А н д р е й. Всё не случайно в этом мире.
П о л и н а. Банальная фраза.
А н д р е й. И то, что мы с вами встретились – это тоже не случайно.
П о л и н а. Вы так считаете? По моему, это из серии дурных случайностей.
А н д р е й. То есть?
П о л и н а. Ну что такое наша встреча?
А н д р е й. Ну как? (Подходит вплотную к Полине.)
П о л и н а (тушит в пепельнице сигарету.) Я так понимаю, вы уже пытаетесь меня охмурить? Сделайте лицо проще, зачем эта страсть во взоре? Не смешите меня. Я же не провинциальная барышня.
А н д р е й. Полина, давайте выпьем за то, что бы наши желания всегда исполнялись. И если вы желали сегодня провести незабываемую ночь с мужчиной, это должно исполниться.
П о л и н а. А и не сомневаюсь.
А н д р е й. Вот и прекрасно.
П о л и н а. Но этим мужчиной будете не вы.
А н д р е й. А почему бы и нет?

Андрей залпом выпивает, Полина пригубляет.

П о л и н а. Вы что – серьёзно?
А н д р е й. Да.
П о л и н а. Может быть прямо на кухне и начнём, у подоконника?
А н д р е й. А что? Это идея.
П о л и н а. Я видела как-то один фильм, так там один мужик бабу поимел прямо на подоконнике. Она вот так встала (показывает) ни о чём не подозревая, а он подошёл к ней, задрал ей юбку, сорвал трусы и оттрахал. Я надеюсь, вы меня в такую позу не поставите?
А н д р е й. Ну вы что, Полина?
П о л и н а. А что? Давайте попробуем. Тем более я совершенно голая под халатом. Сама задеру и сама подержу.
А н д р е й. О, Полина, не ожидал. Самогон в мозги ударил?
П о л и н а. Ну ты же об этом подумал, так ведь? Так в чём же дело? Думаешь, пока её мужик спит, я её здесь поимею, а лучше в ванной. Да? Может в ванную пойдём?
А н д р е й. А что ты такая злая?
П о л и н а. Разве? Нет, я мягкая и пушистая.
А н д р е й. Ну зачем же так, Полина? (Притягивает её к себе). Полина.
П о л и н а. Что?
А н д р е й. Полина.
П о л и н а. Что? Тащишься?
А н д р е й. Не то слово. (Просовывает руку под халат.) Обманщица.
П о л и н а. Убери руку. (Громче.) Я что разрешала себя лапать? (Пытается вырваться из объятий Андрея.)
А н д р е й. Тише, разбудешь народ. Ну что, давай попробуем как-там в кино?
П о л и н а (громко). Ты что, мужик, совсем охренел?
А н д р е й. А зачем ты со мной так шутишь?.
П о л и н а (вырывается из объятий Андрея). Я с тобой не шучу, я издеваюсь. Убери руки я сказала.
А н д р е й. Не кричи, глупая. (Отпускает Полину.)
П о л и н а. Это была просто проверка. Для меня главное в мужике не это, хотя и это страсть как люблю. Но не со всеми. С тобой бы не стала.
А н д р е й. Почему?
П о л и н а. Не люблю когда меня сразу начинают лапать. Ты что местный поручик Ржевский?
А н д р е й. Не понял.
П о л и н а. Ты меня с кем-то попутал, парень. Может, с Наташей? Что смотришь? Ну предложи мне ещё выпить. Чтобы я поняла, что я не права…
А н д р е й. А что? Можно. (Тянется к бутылке.)
П о л и н а. Тебе мало?
А н д р е й. Ну ты же сама.
П о л и н а. Странные вы мужики, если женщина захотела остаться наедине с вами, это ещё не  значит, что она захотела трахаться. Я просто хотела поговорить с тобой по душам. Думала, поэт. И мыслит возвышенно. Стихи почитает.
А н д р е й. Что ты гонишь? Да я тебя вижу насквозь.
П о л и н а. Вот как?
А н д р е й. Ты случайно не из валютных проституток?
П о л и н а. Сам ты проститутка! (Выходит из кухни. Включает свет в комнате.) Наталья, забирай своего самца и шуруйте отсюда, затрахали вы меня уже друзья-поэты.
Н а т а ш а (спросонья) Что такое?
А н д р е й (входит в комнату). Наталья, не поверишь. Сейчас вот эта мадам, предлагала себя оттрахать.
Н а т а ш а. Да ты что?
П о л и н а. Заткнись, ублюдок.
А н д р е й. Что? (Идёт на Полину).
Н а т а ш а (вскакивает с кресла). Эй, эй, Андрей! Ты что! Да брось ты её.
П о л и н а (идёт на него). Ну, врежь мне, поэт! Сочинитель чего-то там. Впервые произошёл облом? Ах ты, надо же!
Н а т а ш а. Андрей, перестань! Сам, наверное, приставал.
П о л и н а. Браво, Наташа! А то я думала и ты меня в говне затопчешь, как этот ублюдок.
О б л о м о в (спрсонья). Вы что совсем озверели что-ли? Лежу, понять не могу – кто орёт? Соседи что-ли заскочили?
П о л и н а. Да нет, просто я твоему другу не дала, пока ты спал, вот он и вскинулся. Вот как проверяется настоящая дружба!
О б л о м о в. Кто – Андрей тебя захотел? Вот подлец! Андрюша. Не хорошо. При живом-то муже?
А н д р е й. Илья, да она сама полезла на меня.
П о л и н а. Врёшь!
О б л о м о в. Да врёт, конечно. Ребята, у меня башка трещит, давайте лучше по писярику.
А н д р е й. Да пошёл ты со своим писяриком! Пошли, Наталья.
Н а т а ш а. Да, да, конечно. Молодец, Полина. Так их самцов и надо ставить на место. (Бьёт ладошкой по затылку Андрею.)
А н д р е й. Ты что, Наташка? Да она сама…
Н а т а ш а. Сама, сама. Пошли.
О б л о м о в. Ребята, может такси?
А н д р е й. Нет уж, спасибо!
О б л о м о в. Да вам спасибо. Довели.

Андрей и Наташа уходят. Слышно как лязгает дверной замок. Полина идёт на кухню, выключает свет. Выключает свет и в комнате.
Затемнение.

П о л и н а. Илюша, я так устала. Давай поспим.
О б л о м о в. Ну ты халат-то сними.
П о л и н а. Да-да, конечно. А ты что собираешься вот так спать в штанах и рубахе?
О б л о м о в. Да нет, уже снимаю… Ну наконец-то мы с тобой одни.
П о л и н а. Илюша, извини. Я спать хочу.
О б л о м о в. Нормально, я к ней всей душой…
П о л и н а. Не обижайся, милый. Давай всё оставим на завтра.
О б л о м о в. Ну дай мне хоть поласкать тебя.
П о л и н а. Ну поласкай, поласкай, мой хороший.

На следующий день. Послеобеденное время. Полина выходит из кухни.

П о л и н а (подползает к Илье и проводит несколько раз языком по его губам) Илья, я так стараюсь, а тебе хоть бы что. (Громче.) Илья.
О б л о м о в. Да.
П о л и н а. Завтрак готов.  
О б л о м о в. Да, да, сейчас.
П о л и н а (встаёт с дивана и идёт на кухню). Подходи на кухню.
О б л о м о в. Ага.
П о л и н а. Умывайся и за стол.
О б л о м о в (напевает). Тяжко мне, тяжко…
П о л и н а. Сегодня сухой закон. Всё, с сегодняшнего дня ты бросаешь пить.
О б л о м о в. Что – совсем?
П о л и н а. Совсем.
О б л о м о в. Какая же ты жестокая. Как Василий Иванович.
П о л и н а. Иди, иди умывайся. Опохмелиться дам.
О б л о м о в (встаёт, идёт на кухню). Спасибо, мой генерал! Я буду вам верным солдатом.
П о л и н а. Оно и заметно. Вчера по-солдатски быстренько меня оприходовал.
О б л о м о в. Ну ты же уставшая была.
П о л и н а. Да, конечно, но мог бы и продлить удовольствие.
О б л о м о в. Вот она загадочная женская душа.
П о л и н а. Иди умывайся.
О б л о м о в. Нет, вначале здоровье поправить.
П о л и н а (подаёт ему рюмку с самогонкой). Держи, горе ты моё.
О б л о м о в. Она?
П о л и н а. Она. Другой нет.
О б л о м о в (выпивает залпом.) Ха! (Целует Полину в губы.)
П о л и н а. Это вместо огурчика?
О б л о м о в. Полина. Ну как ты можешь? Я от всей души.
П о л и н а. Ну иди-иди, душевный ты мой, умывайся. (Проходит в комнату, включает музыкальный центр, доносится музыка на волне «Русского радио»).
О б л о м о в (входит в комнату в халате, пытается делать гимнастику под музыку). Полина, а что там вчера произошло пока я спал.
П о л и н а. Пока ты спал, твой друг чуть меня не износиловал.
О б л о м о в. Да ты что?
П о л и н а. Вот тебе и что.
О б л о м о в. Ну я же ему харю-то намылю.
П о л и н а. А тебе это надо? Гнильё. Не связывайся.
О б л о м о в. За ним бабы табуном ходят.
П о л и н а. Вот пускай их и осеменяет. Ты там скоро, Илюша?
О б л о м о в. Иду. Я же начинаю новую жизнь. (Идёт на кухню.)
П о л и н а. Да, брюшко интеллигентское надо убрать.

Звучит мелодия сотового телефона. Обломов входит в комнату берёт телефон с журнального столика.
 
О б л о м о в. Да… Привет. Андрюха, давай как-нибудь в следующий раз, сейчас времени нет… Хорошо, передам… Давай. (Идёт на кухню.) Слёзно умоляет простить его. Он был очарован твоей красотой и сам не знает как это получилось. Говорит самогонка врезала по мозгам и смутно помнит что было.
П о л и н а. Ой, господи. Как дети. Смутно помнит, извнияется.
О б л о м о в. А что было-то?
П о л и н а. Илюша, я прошу тебя. Если бы что-то было, мы бы нашли возможность с ним встретиться и он не звонил бы тебе и не просил прощения.
О б л о м о в. Логично.
П о л и н а. Ешь, давай.
О б л о м о в. Хоть отъемся с тобой.
П о л и н а. А чем ты вообще питаешься?
О б л о м о в. О! Моё меню достаточно разнообразно. Утром – крепкий кофе, бутерброд с красной икрой.
П о л и н а. Ну-ну, заметно.
О б л о м о в. Работаю до часу. Затем, борщ наваристый, на второе – котлеты по-киевски, компот из черешни.
П о л и н а. Из черешни? Ух ты!
О б л о м о в. Вечером – ужин с друзьями в каком-нибудь ресторане, иногда позволяя лёгкий алкоголь.
П о л и н а. Я поняла. И самый лёгкий из них самогон.
О б л о м о в. Ой, что ты! Не напоминай даже. Это такое бр-р!
П о л и н а. Ну что ж ты оказывается неплохо питаешься.
О б л о м о в. Да, ты знаешь, люблю покушать.
П о л и н а. Особенно пельмени и вареники с капустой. Ими забиты морозилка.
О б л о м о в. Да, моя радость. Пельмени и вареники – это наша слабость. Мы их уплетаем за две щеки.
П о л и н а. Не забывая о наваристом борще и компоте с черешней.
О б л о м о в. Ах, как ты любишь подцепить! (Пьёт чай.)
П о л и н а. Вот и и всё. Мне домой пора.
О б л о м о в. Как?
П о л и н а. Ножками, ножками. (Встаёт из-за стола.)
О б л о м о в. Подойди ко мне. (Полина подходит. Обнимает её.) Никуда ты не поедешь.
П о л и н а. Надо, Илюша, надо.
О б л о м о в (встаёт.) Это кто сказал, что надо?
П о л и н а. Не разрывай мне душу. (Освобождается от объятий.) Илюша, где у тебя утюг? Надо погладиться.
О б л о м о в. Внизу в шкафу, слева. Полина, погладь заодно и мою сорочку. (Показывает на платяной шкаф).  Возьми там любую.
П о л и н а. Илюша, поставь гладильную доску, пожалуйста.
О б л о м о в. Сейчас. (Устанавливает гладильную доску.)

Полина идёт к платяному шкафу, снимает  сорочку с плечиков, кладёт с краю на гладильную доску.

Вот ты уедешь, что я буду делать без тебя?
П о л и н а (расправляет на гладильной доске юбку, гладит). Илюша, не надо.
О б л о м о в. Да я понимаю, что не надо, но я не могу… Мне все эти расставания, «будем помнить друг друга, не забывай обо мне любимый»… а сами ночью ляжем в постели с другими…
П о л и н а. Ты что, специально решил меня изводить? Илья, мне надо собираться.
О б л о м о в. Да собирайся, собирайся. Кто тебе не даёт? (Пауза.) Опять тоска, одиночество. (Садится на диван.)
П о л и н а. Илюша, я прошу…
О б л о м о в. Ты знаешь, в такие надрывные минуты хорошо пишется. Где-то внутри тебя отстукивает метроном, впадаешь в некий транс… вообще творчество – некое шаманство, садишься о чём-то поразмышлять наедине с собой и вдруг вырастает…
П о л и н а. Все счастливые семьи похожи друг на друга, какждая семья – несчастлива по-своему.
О б л о м о в. Если бы.
П о л и н а. Вот ты сейчас говоришь о размышлениях наедине, а я вспомнила слова моего отца: «ты для чего-то пришёл в этот мир и если не успеешь понять для чего и осуществиться – ты будешь подобен пустому колосу, бесплодной женщине, безводной пустыне. Ты ненужный этому миру человек». Это я в его дневнике прочитала.
О б л о м о в. Он же, по-моему, был художник?
П о л и н а. Да. И ещё какой!
О б л о м о в. А мама, насколько я помню, была актрисой?
П о л и н а. А мама была актрисой.
О б л о м о в. Поклонники штабелями...
П о л и н а. Если бы ты знал, что такое актриса провинциального театра… Нет, штабелей не было. Но нашёлся один.
О б л о м о в. Поклонник?
П о л и н а. Нет, не поклонник…  Как-то у нас гастролировал московский театр и вот с одним из актёров она и убежала.
О б л о м о в. А как же ты?
П о л и н а. Вот и я тогда так же думала. Но оказалось великая сила искусства важнее ребёнка.
О б л о м о в. А отец?
П о л и н а. Отец? А что отец?.. Сложно было ему. Очень сложно. Спился мой папуля.  Всё как в дешёвой мелодраме.
О б л о м о в. И что – ты маму не разыскивала?
П о л и н а. А что её разыскивать? Она иногда приезжала ко мне. Я жила у бабушки. Потом я подросла, кое-что стала понимать в жизни.
О б л о м о в. Ну а что с отцом?
П о л и н а. Однажды он не проснулся… В общем, всего и наследства осталось от моего папули – картины, библиотека, дневники, письма…
О б л о м о в. Это уже немало.
П о л и н а. Правда, мамочка хотела забрать у меня картины.
О б л о м о в. Да?
П о л и н а. Да. Объясняя это тем, что это всё что ей осталось от папы. Какое лицемерие!
О б л о м о в. Ну и мамочка у тебя.  
П о л и н а. Папа имел обыкновение ежедневно что-то записывать в дневник. Хоть по два-три предложения. Я теперь перечитываю всё это и по новому проживаю ту жизнь. Словно некий роман читаю, где я одна из главных персонажей… А какие у него были письма!
О б л о м о в. Какие?
П о л и н а. Странные. Папа их обычно писал в большом подпитии. Художникам, музыкантам, поэтам. Он, естественно, их не отправлял. Куда он их отправит  - на тот свет что ли? Но в дневниках отмечал день, месяц и год, когда написал Леонардо, Рильке, Блоку, Моцарту, Шагалу. Вообще, папулька мой был удивительный человечек.
О б л о м о в. Да, странная почта. Как всё это похоже на нашу жизнь.
П о л и н а. То есть?
О б л о м о в. А жизнь – это и есть письма в один конец. Только одному адресату.
П о л и н а. Кому?
О б л о м о в. Богу, наверное.
П о л и н а. Ты знаешь, в письмах была какая-то тоска. Что-то такое щемящее, скулящее.
О б л о м о в. Полиночка, как рану не обвязывай, а кровь всё равно сочится из под бинта. Это и есть щемящее и скулящее. Называется русская тоска.
П о л и н а. Сейчас я стала многое понимать. Всё настолько перемешалось в жизни. Словно существуем в параллельных мирах.
О б л о м о в. Да… существуем. Сидит ребёнок на полу, малюет фломастерами большой лист бумаги. Там у него солнышко, домик, мама, папа и он, который держит за руку своих самых любимых людей на свете. И счастлив безмерно...
П о л и н а. Он-то счастлив...
О б л о м о в. А кому ты нужен? Кому нужны мои писульки, зарисовки о вечности?
П о л и н а. Ну зачем ты так, Илюша?
О б л о м о в. Пока живёшь, тешишь себя какими-то посланиями в этот мир, думаешь, что ты что-то такое можешь сказать. А что ты можешь сказать? И кому это надо? Только тебе одному. Этим ты вроде оправдываешь своё бестолковое существование. Какая-то песнь самому себе. Что-то напеваешь себе под нос.  
П о л и н а. Ну зачем так печально?
О б л о м о в. А в творчески запойные дни ты особенно начинаешь ощущать свою бездарность и ничтожество. Нет, когда ты пишешь, тебе весело и всё это в кайф. Но потом, когда ты хлопаешь по пустым карманам, а твоя писанина ещё где-то валяется в издательствах, вот тогда тебя начинает сотрясать бешенство. Знаешь, такая издалека идёт волна, цунами от которой ты не скроешься, она тебя всё равно накроет. (Встаёт и дёт на кухню.) Вот тогда ты начинаешь квасить, да так мощно, что чертям тошно становится. (Наливает себе в фужер спиртного, выходит в комнату.) Чисто символически. Твоё здоровьё!
П о л и н а. Это что – в подтверждение вышесказанного.
О б л о м о в. Это душа болит и просит. (Садится на диван.)
П о л и н а. Да это не душа.
О б л о м о в. Меня преследуют долгое время всего два слова – бездарность и ничтожество! Вцепились как две суки-борзые мне в шею и не убежать и не сбросить их с себя. И охотник близко. Ощущение конца – ох, как я чувствую это остро.
П о л и н а. Перестань, Илюша. (Подходит к дивану, кладёт юбку и блузку, целует Обломова). Тебе что нравится пожирать себя изнутри?
О б л о м о в. Нет, я просто реально смотрю на жизнь.
П о л и н а. У тебя очень завышенная планка… (Расправляет сорочку на гладильной доске и начинает гладить.)
О б л о м о в. Да, очень. Я может хотел бы стать  Шекспиром или Толстым, Лермонтовым или Чеховым, а на самом деле – третьестепенный толмач, перевожу поэзию великих, сам не имеющий права перетолковывать их мысли и чувства.
П о л и н а. Это только русский любит обливать себя помоями и испытывать удовольствие от этого. Какая-то страна садомазохистов! А почему бы тебе не издать книжку своих стихов?
О б л о м о в. Для кого и на что?

Слышен звонок в дверь.

Вот ещё один певец прекрасного.
П о л и н а. Что, думаешь, Андрей?
О б л о м о в. А кто ж ещё? Он принял дозу, понял, что виноват, кругом виноват, решил прийти извиниться.

Слышен уже стук в дверь и голос Андрея: Илья, открой, я же знаю что ты дома! Илья, открой, я тебе всё объясню. Эти слова  повторяется в разных вариациях.

О б л о м о в. Самое смешное, что мне не нужны его объяснения. Это просто причина сюда ворваться и нажраться до состояния не стояния.
П о л и н а. Да, однако. Сочувствую твоим соседям. Это часто бывает?
О б л о м о в. Что?
П о л и н а. Сольные концерты.
О б л о м о в. О! Моим соседям надо памятник поставить! Сюда иногда заглядывают такие гастролёры. Это что-то. У меня есть приятель, любитель попеть, голосина, вроде пять Шаляпиных собрались вместе, особенно ночью, этак в 2-3 часа, бывает, взревёт бизоном, он сам называет свеё пение художественным криком. И ведь что интересного, не остановишь, пока песню не споёт. Особенно любит петь русскую классику. И ещё есть один, тот в основном на ложках, как соберутся вместе, так тебе такой концерт устроят.
П о л и н а. А Андрей?
О б л о м о в. А Андрей, когда примет достаточное количество начинает читать своё любимое. Кстати, можем впустить, послушаешь.
П о л и н а. Нет-нет, ни в коем случае.
О б л о м о в. У него была женщина, которая ему изменила с каким-то клерком из банка. А он ей писал такие стихи! Правда, после этого он написал ещё десяток превосходных вещей, намного лучше прежних.

Стук в дверь прекращается.
 
Печально всё. (Встаёт, идёт на кухню, наливает в фужер на треть спиртного, входит в комнату.)
П о л и н а. По моему мы объявили сухой закон.
О б л о м о в. Закон он на то и закон, чтобы его нарушать. Твоё здоровье, солнышко! (Выпивает.) Полина, а ты знаешь как сходят с ума?
П о л и н а. Илюша, не надо. Прошу тебя. Мне страшно, когда ты вот так.
О б л о м о в. Как?
П о л и н а. Про сумасшествие не надо. Я однажды видела своего папу невменяемым – это было ужасно. Все говорили допился мазилка, а я кричала – не смейте! Вам, пигмеям, не понять этого!
О б л о м о в Да, ты права. Ты правильно кричала. Пигмеям этого не понять. И «Палату №6» им тоже не понять. А ты знаешь, я переложил на стихи этот шедевр.
П о л и н а. Да ты что?
О б л о м о в. Да. И знаешь – где?
П о л и н а. Где?
О б л о м о в. В дурке. Мне там хорошо писалось. Никогда бы не подумал. Спокойно, тихо. Правда, один меня всё доставал, как сейчас помню. Саша Белощёкин. Бывший сверхсрочник, что-то у него с головой было, контузия. По ночам всё вскрикивал, а днём тишайший и спокойнейший человек, подойдёт бывало и спросит – что пишешь? Письмо? Письмо, говорю. А кому? Богу, говорю. Хочу у него попросить немного счастья. А он говорит, и мне что-нибудь попроси. Пусть, говорит, моя мамка опять ко мне вернётся. Не дождалась она его с войны.  
П о л и н а. Ой, Илюша, не надо. Не пугай меня.
О б л о м о в. Ну это что.

Полина идёт с поглаженной сорочкой к стулу и вешает её. Подходит к платяному шкафу, берёт ещё одну и начинает гладить.


Вот спасибо, Полина.
П о л и н а. Всегда, пожалуйста. Ты у меня должен быть мужчиной ухоженым и…
О б л о м о в. Приятным во всех отношениях.
П о л и н а. Точно.
О б л о м о в. Да. Ну и вот. Как то с одним сидим играем в шахматы. Среди психов попадаются отличные шахматисты и мне, этот шизик, говорит. Да так  вполне серьезно, после разговоров о женщинах, о всяких там «сложилось - не сложилось», а ты знаешь говорит, мне никто не верит, что я сын Ленина. И уставился на меня немигающим взглядом, словно гипнотизирует. Меня как током шибануло. Представь смотрит на тебя человек, вроде нормальный и говорит, да ещё за руку схватил  и давит так, вроде пульс щупает. Говорит, я сын Ленина, ну скажи им, кому не понятно, скажи им, что я сын Ленина. Хотя сам пожилой мужик, но как-то по годам нестыковочка получается. И так привязался ко мне, что я не нашёлся ничего лучшего, чем ляпнуть – а я Обломов. Он говорит, внук что ли? Соображает. Нет, говорю. Илья Ильич Обломов. Да ну, говорит, не ври. Да, говорю, по паспорту. Да врёшь ты всё, говорит. Так и не поверил. Хороший малый был.
П о л и н а. И что дальше?
О б л о м о в. Как-то в очередной раз достал санитаров, что он сын Ленина и такой же гений как и он.
П о л и н а. И что?
О б л о м о в. Ему надо было укол поставить, а он не даётся. Его уложили на кровать. Ну и присели санитары на него, а он кричит, ни в какую, ну и подушкой слегка прикрыли лицо. А когда поставили укол, открыли, а там уже на сын Ленина, а труп бедолаги. Вот так вот – «гения» и подушкой. А насчёт допился – не допился. Можно всю жизнь прикладываться и сосать её любимую, но это не имеет никакого отношения к сумасшествию. Скорее от большого ума и спятишь с ума… А ты говоришь издай что-нибудь. Оставь после себя память. Для кого? Ты пришёл и ушёл. Так закрой за собой потише дверь и не хлопай ею. Кто ты, чтобы привлекать к себе внимание?
П о л и н а. Неужели так уж и нечего после себя оставить? А дети?
О б л о м о в. А что – дети?
П о л и н а. Где они?
О б л о м о в. Не знаю. Живут своей жизнью. У меня их в своё время отобрала жена.
П о л и н а. Что значит отобрала? За детей надо бороться!
О б л о м о в. Господи! Ты посмотри на меня. Какой из меня борец?... Когда вы разбегаетесь, то твоя бывшая делает всё возможное и невозможное… И вообще, ты знаешь, что такое жить семьёй? Не той классической, из великих романов. Сегодня семья – это сиамские близнецы, которым и вдвоём невмоготу жить и порознь тяжко. И вот срослись они гениталиями, мучают друг друга, не получая никакого удовольствия от совместного проживания, но живут, живут, живут, как они говорят, «ради детей». Понимаешь? Ради детей! А те, посмотрев на жизнь этих сиамских уродцев, покидают их и живут своей жизнью. А потом ещё и охраняют свой дом  от таких родителей. Не пускают их даже на порог…  А ты говоришь, надо бороться за детей. За себя надо бороться в этой жизни!.. Честно сказать, мне уже никто не нужен… Вот, пожалуй, только ты.
П о л и н а. Я?
О б л о м о в. Да, ты… Мне наверное, многое было дано в этой жизни. Всё думал успею, успею. Вот только детей подниму на ноги. Ну и что? Дети встали и пошли. Я уже им и не нужен. П о л и н а. Ну почему?
О б л о м о в. Я задержался на старте. Я дал огромную фору всем с кем когда-то учился в универе. Мне пророчили великое будущее и я сам в это уверовал. А кто мне пророчил, те уже давно в столицах крутятся. Вовчик Герасимов в Пекине, Валька Ложкина в Лондоне, Славка Петрончак в Париже, Сонька – моя любовь на первом курсе – в Мадриде,  даже в Нью-Йорке и Бостоне есть мои корефаны.  И всё это ребята с которыми я начинал эту жизнь. Они там, а я здесь. В глубокой дыре. Они известные писатели и поэты, переводчики и руководители каких-то компаний, члены всяческих союзов и Пен-центров, им присуждают премии, их все знают. Они что-то успели сделать в этой жизни. Но я им не завидую – им тяжелей, чем мне. Хотя со стороны кажется – всё прекрасно и удивительно. Но я-то знаю, что это не так. Раньше мы созванивались, они всё не могли поверить, что я по сути дела никто. Как – я и никто? У них как-то в голове это не укладывалось. Но мне, которому было многое дано, забыли сказать, что с меня всё равно когда-нибудь спросится. По полной программе спросится. (Встаёт и идёт на кухню.)
П о л и н а. Илюша, не надо. Хватит!
О б л о м о в. Всё – последняя. (Наливает в фужер на треть спиртное и входит в комнату.)
П о л и н а. Ну ты же знаешь, что последней не бывает.
О б л о м о в. Всё, Полина. Это уж точно последняя!
П о л и н а. Горе ты моё!
О б л о м о в. Не надо причитать надо мной. (Выпивает. Садится на диван.) Ты знаешь как я себя прозвал?  Господин Никто – intelligentmen, неопределенных лет, с неопределённой темой в жизни, ушёл из семьи, но вроде как состоит в браке. И всё у меня вроде. Вроде живу, а вроде и нет. И самое интересное знаю как надо жить, но не получается. Вроде как знаю, что нужно женщине, но не могу ей этого дать.
П о л и н а. Илюша, послушай меня…
О б л о м о в. Нет, погоди. Я понял кто я. Я провинциальный актёришка, которого поманили в столичный театр, он имел встречу с великим режиссёром, великими актёрами и ему пообещали роль в спектакле. Понимаешь, ро-оль! С этими гениальными артистами. И он, дурак, поверил! Он вернулся к себе домой и принялся учить эту роль. Он терпеливо учил её.

В тот день всю тебя от гребёнок до ног,
Как трагик в провинции драму Шекспирову,
Носил я с собою и знал назубок,
Шатался по городу и репетировал.

Когда я упал пред тобой, охватив
Туман этот, лёд этот, эту поверхность
(Как ты хороша!) – этот вихрь духоты –
О чём ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут.

Отвергнут! Отвергнут! Вот это слово-разгадка!
 
П о л и н а. Послушай, Илюша…
О б л о м о в. Не надо.
П о л и н а. Я только съезжу домой…
О б л о м о в. Не надо. Я ничего не смогу тебе дать, даже обещать не могу.
П о л и н а. Мне ничего не надо, у меня всё есть. Мне нужен только ты.
О б л о м о в. Не надо. Меня не исправить. Ведь я не всё тебе сказал.
П о л и н а. И не надо говорить…
О б л о м о в. Мне ближе память о любви, чем сама любовь. Я лучше буду страдать, кататься здесь по полу и рычать от безысходности, но я не могу обречь тебя на бессмысленную и никчёмную жизнь со мной.
П о л и н а. Нет-нет, Илюша. У нас будет всё…
О б л о м о в. Да-да и мы увидим небо в алмазах – знакомая песня. Лучше тешить себя мыслью, что у нас всё получится…

П о л и н а  вешает вторую сорочку  на плечики и убирает в платыной шкаф. Подходит к дивану, берёт юбку, блузку и идёт к платяному шкафу. Открывает дверцу, в дверце вмонтировано зеркало, снимает с себя футболку, облачается в блузку, одевает юбку,  всё это проделывает красиво. Обломов всё это время молча смотрит на Полину.

П о л и н а. Да, у нас всё получится. Да, милый мой, самый любимый мой мужчина, у нас всё будет прекрасно... Ты что, Илюша?
О б л о м о в. Какая же ты всё-таки бесподобная женщина!
П о л и н а. Так в чём же дело?
О б л о м о в. Нет, нет. Лучше любоваться красотой на расстоянии. Иначе это будет уже не красота. Я боюсь прикоснуться к тебе.
П о л и н а. Но ты уже прикасался. И не раз.
О б л о м о в. Я был не прав. Нет. Лучше всё оставить как было. Тем более я знаю, что всё это закончится ничем. В один день. Просто закончится и ты не поймёшь почему. И я сам не пойму, что самое обидное. Давай оставим всё как есть. Я не хочу разрушать всё хорошее, что у нас было.
П о л и н а. Значит ты решил и всё. Один. И меня не спросил?
О б л о м о в. Так будет лучше.
П о л и н а. Ну что ж!
О б л о м о в. Ты помнишь в прошлый раз мы с тобой загадали…
П о л и н а. Не помню – ни прошлого раза, ни то, что загадали.
О б л о м о в. Я тебе напомню.
П о л и н а. Не надо, Илюша, не надо. Какое это имеет теперь значение?
О б л о м о в. Что с тобой, солнышко?
П о л и н а (ровным тоном). Со мной? Ничего.
О б л о м о в. Да не обижайся.
П о л и н а. Я? Тебе показалось, любимый.
О б л о м о в. Да нет, не показалось.
П о л и н а (смотрит на часы). О-о, время поджимает.
О б л о м о в. Сколько там натикало?
П о л и н а. Мне уже пора из гостей. В гавань, в гавань! Хорошо сказано, надо запомнить.

Полина убирает утюг, сворачивает гладильную доску.

О б л о м о в. Ой, да оставь ты всё это. Я потом уберу. Иди ко мне.
П о л и н а. Илюша, мне ещё накраситься нужно. (Идёт в ванную комнату. И оттуда разговаривает с Обломовым.)
О б л о м о в. Вот так всегда. (Идёт на кухню, наливает на треть спиртного в фужер,возвращается, садится на диван,  выпивает залпом. Откидывает на подушки дивана. Через некоторое время резко встаёт. Его заносит в сторону и он падает. ) Опа!
П о л и н а (кричит из ванной). Что там, Илюша?
О б л о м о в. Да нет, ничего. Переволновался немного. (Сбрасывает с себя халат,  одевает  сорочку, садится на диван сС трудом одевает джинсы.)
П о л и н а. Солнышко, я одна дойду.
О б л о м о в. Нет, нет. Я тебя провожу. Сейчас закажем такси.
П о л и н а. Зачем? Здесь две остановки. Я и так дотяпаю.
О б л о м о в. Что, значит, дотяпаю. Я тебя провожу.
П о л и н а. Не надо, Илья.
О б л о м о в. Да перестань.
П о л и н а. Я серьёзно. Тем более у меня всего два пакета.
О б л о м о в. Я даже слушать не хочу.
П о л и н а (входит в комнату). Не надо. Я сама.
О б л о м о в. Ну перестань. Ну что ты в самом деле? Посидим на дорожку?
П о л и н а. Посидим. (Полина садится в кресло. Смотрит на Обломова.) Всё будет нормально. Не переживай. (Встаёт. Еле сдерживает слёзы. Целует его. Уходит.) Пока, мой котёнок.
О б л о м о в. Полина!
П о л и н а (не оборачиваясь, поднимает руку, машет). Пока!
О б л о м о в. Пока!

Встаёт, шатаясь,  идёт к окну,  долго смотрит во двор.

Пока, моя радость, пока!.. Вот и сказке конец, а кто слушал, молодец!
 
Прошло несколько дней. Раннее утро. Полина во дворе дома, где живёт Обломов. Подходит к песочнице, садится на скамейку. Смотрит на окна квартиры Ильи. Закуривает. Подходит дворничиха.

Д в о р н и ч и х а. Девушка, только окурок не бросайте в песочницу.
П о л и н а. Да нет, ну что вы!
Д в о р н и ч и х а. Все вы так говорите, потом выметаешь за вами окурки. И что не спится людям в такую рань?
П о л и н а. Скажите, а вы Обломова знаете?
Д в о р н и ч и х а. Какого Обломова?
П о л и н а. Да вот его окна на первом этаже.
Д в о р н и ч и х а. А, этого ханыгу-то? Жильцы подали на него в суд. Выселять скоро будут.
П о л и н а. За что?
Д в о р н и ч и х а. Как за что? Двери не закрываются – ходят и ходят к нему, каких-то девок к себе таскает, людям спать не дают. То музыку врубит, то какой-то певец как начнёт в 3 часа ночи реветь, как резаный. Нет выселять, только выселять таких уродов надо. (Уходит)

Затемнение.

Полина входит в комнату Обломова. Идёт на цыпочках, боясь разбудить, подходит к дивану. Обломов лежит, накрыв голову широкополой шляпой. Полина осторожно снимает шляпу. Смотрит на Илью, затем наклоняется, проводит языком по его губам. Обломов не двигается.

О б л о м о в (неожиданно громко) Ам!
П о л и н а (отпрянула). Ой! Да ну тебя! Напугал.
О б л о м о в. Полина? А ты как здесь оказалась? Ты же уехала?
П о л и н а. А ты, я смотрю, не рад?
О б л о м о в. Да нет, ну что ты! Я рад.

В дверях появляется Ксюша в  халате Ильи, она только что приняла душ, идёт, вытирая большим махровым полотенцем голову. Так как Полина сидит к ней спиной, она не понимает реакции Обломова, который замер и смотрит перед собой ошалевшими глазами.

П о л и н а. Ты что?
О б л о м о в. Ничего.

Полина оборачивается и видит Ксюшу.

П о л и н а. Опа! Вот даже как!
О б л о м о в. Полина, погоди. (Садится на диване.) Я сейчас всё объясню.
П о л и н а. Не надо. (Встаёт.) Не надо… Не надо объяснений.
О б л о м о в. Полина!
К с ю ш а (подходит к дивану, насмешливо). Илья, тебя нельзя оставить на несколько минут. Откуда взялась эта мадам? В окно залезла что ли?
П о л и н а (спокойно). Я тоже хотела бы узнать. Илья, кто это?
О б л о м о в. Это Ксюша. Я тебе о ней рассказывал.
П о л и н а. Это Ксюша.
К с ю ш а. Да, Ксюша. Ещё вопросы будут?
П о л и н а. Эта та самая девочка из телефона. «На разрыв аорты!» Как же, помню. Прекрасно. (Кричит.) Это Ксюша, а я тогда кто?
К с ю ш а. Илья, что ещё за разборки? Это твоя жена? Так ты ей объясни…
П о л и н а. Да-да, объясни. А что она, собственно, делает в твоей квартире? (Ходит по комнате.)
К с ю ш а. Илья, почему она себя так нагло ведёт?
П о л и н а. Это я себя нагло веду? Ну, знаете!
О б л о м о в. Ксюша. Это моя любимая женщина.
К с ю ш а. Да? Не смешно.
П о л и н а (взрывается). Не смей так говорить! Не смей! При какой-то шлюхе!
К с ю ш а. Ну-ну, Полина. (Идёт на неё.) Или как тебя там?
П о л и н а. Не подходи, мразь! (Отходит от Ксюши.)
К с ю ш а. Илья, ты уйми свою подругу, а то я не посмотрю, что она твоя «любимая женщина».
О б л о м о в. Ксюша, оставь нас.
К с ю ш а. Не поняла. Это кто – я должна уйти? Ну, знаешь!
О б л о м о в. Ксюша, свари кофе.
К с ю ш а. И не подумаю.
О б л о м о в. Я потом тебе всё объясню.
П о л и н а. Сейчас объяснит мне, а потом тебе.
О б л о м о в. Ксюша, свари кофе. Я прошу тебя. Пожалуйста.
К с ю ш а. Да ради бога… (Подходит к дивану, долго щупает что-то под одеялом, с одной стороны, с другой, наконец, поднимает одеяло). Да где же они?
П о л и н а. Что-то потеряли, девушка?
К с ю ш а.  Да пошла ты! (Вытаскивает стринги, идёт к креслу, снимает со спинки кресла джинсы, топик, демонстративно забрасывает их на плечо  и идёт на кухню). Илья, тебе двойной, как всегда?
О б л о м о в. Да.
П о л и н а (вначале спокойно, издевательски, потом переходя на крик). Значит, двойной? Как всегда? Значит, двойной!.. Значит, не успела я уехать, а ты уже себе другую под бок. Нормально. Что – без грелки замерзаешь?
О б л о м о в. Погоди, Полина.
П о л и н а. Может быть, ты выпроводишь её отсюда. Кто она? Девочка по вызову? Я не могу здесь находиться, когда она рядом. Меня всю колотит, ты понимаешь?
К с ю ш а (выходит из кухни). Я не девочка по вызову! Илья, ты успокой свою подругу.
О б л о м о в. Да погоди ты, Ксюша. Дай поговорить.
П о л и н а. Всё, я ухожу!
О б л о м о в. Нет, ты не уйдёшь.
П о л и н а (ходит по комнате). Не много ли двух баб на рыло!
О б л о м о в. Не много. Успокойся, Полина.
П о л и н а. Какая выдержка, чёрт возьми! Как у разведчика. Илья, все явки провалены. Славянский шкаф продан. Очнись!..
О б л о м о в. Полина, перестань!
П о л и н а. Неужели ты и этой моське говорил то же, что и мне? Не верю. Этого не может быть. Не может быть!
К с ю ш а (выходит из кухни). Это кто моська-то, а?
О б л о м о в. Ксюха, ты кофе варишь?
К с ю ш а. Смолоть надо.
О б л о м о в. Вот и моли. Дай поговорить!
П о л и н а. Скажи мне, неужели ты и ей?.. (Ходит по комнате). Дай закурить.
О б л о м о в. Возьми на столе. Полина, я прошу тебя, перестань. Здесь совсем другое.
П о л и н а (подходит к журнальному столику, берёт сигарету, прикуривает. Отходит к окну, открывает форточку). Ну да, понимаю, понимаю. Девку в постель затащил – дорогая, здесь всё намного серьёзнее, чем ты думаешь. Настолько всё серьёзно! Ох, как серьёзно!.. Фу, как здесь пахнет неприятно. Что вы здесь блевали под стол, что ли? Нет, точно, пахнет какой-то блевотиной и групповухой. Я окно открою. (Открывает  окно.)

Слышен звук работающей кофемолки.

О б л о м о в (под одеялом проделывает некоторые телодвижения). Да-да, конечно, открой.
П о л и н а.  Да-да, конечно, открой. Проветри комнату, а то развратом пахнет.
О б л о м о в. Как ты могла такое подумать, Полина?
П о л и н а. А о чём бы ты подумал, когда вошёл, а я с другим мужиком сплю.
О б л о м о в. Погоди, погоди. Здесь всё не так.
П о л и н а. А разве так бывает?
О б л о м о в. Да как же тебе объяснить?.. Она глубоко несчастный человек.
П о л и н а. Это кто? Она – глубоко несчастный человек? По ней не скажешь.
О б л о м о в. Ну что ты кричишь?
П о л и н а. А я тогда кто? Глубоко счастливый человек? Я – кто по-твоему? Я, которая поверила тебе так, как никому не верила. Ты распотрошил меня, как игрушку, и взял тёпленькую.  Безвольную и ничего не соображающую. Взял спокойно. Я – бросившая мужа, забывшая всё на свете, бежавшая к тебе, чтобы только сказать: «милый, дорогой мой человечек, только с тобой я могу в этом мире выжить, только с тобой». И я вбежала сюда, чтобы тебя обрадовать, потому что думала, ты также тоскуешь и не можешь без меня… Я так думала…
О б л о м о в. Перестань, не ори!
П о л и н а. Дура! Я думала, что он ждёт не дождётся, когда я войду к нему и скажу… Ну вот вошла и что? Невозможно больнее сделать человеку, чем сделал ты! Ты меня отшвырнул пинком, как собаку, и сейчас пытаешься что-то объяснить. Ну объясни, объясни, если тебе ещё не стыдно говорить мне. Придумай какую-нибудь отмазку.  
О б л о м о в. Никакой отмазки не будет.
П о л и н а. А что будет?
О б л о м о в. Помолчи, послушай меня.
П о л и н а. Ну, в общем, так. Я не хочу слушать твои байки. Я знаю тебя - импровизатора. Сейчас впадёшь в транс и начнёшь вербалить.  Но я тебе не Эккерман, чтобы всякую галиматью слушать с придыханием. (Тушит окурок в пепельнице.)
О б л о м о в. Да при чём тут Эккерман!  
П о л и н а. В общем, чао бамбино! Всё с вами ясно, поэт. Ночь, проведённая с проституткой… ой, пардон, с несчастной девушкой, оказалась вам милее, чем встреча с не самой плохой женщиной… которая думала, что она любила…
О б л о м о в. Постой, погоди. Ну ты и выбрала время.
П о л и н а. Да, конечно. Рано утром, как ревнивая жёнушка. Извини, это чистая случайность. Я не спала ночь, я не могла дождаться нашей встречи.
О б л о м о в. Ты хочешь, что бы я встал на колени и попросил прощения. (Приподнимается на диване, опускает ноги на пол.) Я бы с радостью, но я уже не встану. Полиночка, милая моя, погоди… Ты видишь, я даже в трусах спал.
П о л и н а. Ой-ой-ой, не позорься, Обломов. Ты, думаешь, для меня это важно –  в трусах ты не в трусах, снимал ты их - не снимал. Да хоть ты их на голову одень. Какой же ты жалкий после этого.
О б л о м о в. Но погоди, Полина.
П о л и н а. Илья, лучше бы ты сказал: да, я трахал её и мне было здорово. Я тащился от молодой девки. И это было бы честнее. Я бы тебя больше за это уважала. Понимаешь, уважала! А сейчас – сопли на кулак - «да никогда, да не хотел, да  в трусах спал». Тьфу! Противно! Да подавись ты своими трусами!

Входит Ксюша уже одетая, с подносом, на котором  две чашечки  кофе. Остановилась, слушает.

О б л о м о в. Полина!
П о л и н а. Эх, Обломов. Нет, ты не мой мужчина.
К с ю ш а. Он мой мужчина. Илья, кофе.
П о л и н а. Твой? Ну уж нет! Твоим он никогда не будет!
К с ю ш а. Но это мы ещё посмотрим.
П о л и н а. Ха! Посмотрит она! Я тебе глаза вырву!
К с ю ш а. Что?
О б л о м о в. Ксюша, поставь кофе и дай нам поговорить.
К с ю ш а. Нормально. Здесь меня оскорбляют, а ты «дай нам поговорить».  Может, эту мадам выкинуть отсюда? Махом оформлю.
П о л и н а. Я тебе выкину.
О б л о м о в. Стоп. Ксюша, погуляй пока. У нас очень серьёзный разговор.  
К с ю ш а. А кофе я могу в этом доме выпить? Я его зачем сварила?
О б л о м о в. Да, конечно.
К с ю ш а (идёт с подносом к дивану). Можно?
О б л о м о в. Можно.
П о л и н а. Боже мой, какие воспитанные! Плюнуть некуда!
К с ю ш а (садится на диван, ставит поднос на журнальный столик, молча пьёт кофе). Илья, я пока к Машке сгоняю…
П о л и н а. К Машке, Дашке, Сашке, куда хочешь.
К с ю ш а. Я не с тобой разговариваю.
О б л о м о в. Ксюша, оставь нас.
К с ю ш а. Илья…
О б л о м о в. Ксюша…
К с ю ш а. Понятно. (Ставит чашку на поднос.) Понятно, понятно… (Идёт в прихожую.) Я позвоню.
О б л о м о в. Всё. Пока.
К с ю ш а. Пока, любимый. Не грусти!

Уходит.

П о л и н а. Ах, ты, тварь, ещё и «любимый»! Ещё и «не грусти»!
О б л о м о в. Послушай, Полина.
П о л и н а (ходит по комнате). Ни слова об этой девке. Всё. Была и нет.
О б л о м о в. Какая же ты жестокая!
П о л и н а. Я жестокая? Да нет, Илюша. Я не жестокая. Я просто не хочу отдавать нашу любовь первой попавшейся девке, которую ты снял ночью в кабаке…
О б л о м о в. Но погоди, не напирай так! Какой кабак? Ты о чём? Дай я тебе всё объясню.
П о л и н а. Объяснишь. Конечно, объяснишь. (Пауза.) Как мне было хорошо с тобой.  
О б л о м о в. Ну перестань, не разрывай мне сердце.
П о л и н а. Ах, у вас ещё и сердце есть.
О б л о м о в. Полина. Принеси воды, сдохну сейчас.
П о л и н а. Да вон тебе Ксюша принесла кофею.
О б л о м о в. Ах да, точно. Не вижу уже. (Пьёт.)
П о л и н а. И зачем я сюда припёрлась, дура. Ну зачем спрашивается? Нашла мужчину своей мечты. Ну надо же! И этого самца я когда-то любила. Неужели?! Да не может этого быть!
О б л о м о в. Фу, хорошо. Полина, всё. Давай закончим.
П о л и н а. Не надо, Илюша.
О б л о м о в. Извини. Не надо так не надо.
П о л и н а. Нет уж, послушай. Как же так можно – открывать душу человеку, а на следующий день забыть обо всём, что ты говорил мне.
О б л о м о в. Так у нас, родная моя, ничего с ней не было.
П о л и н а. Не называй меня «родной»!
О б л о м о в. Хорошо, «не родная» моя, у нас ничего не было.
П о л и н а. Хватит ёрничать.
О б л о м о в. Ну даже если и так? Молоденькая девчонка поприжималась ко мне. Пообнимались мы с ней. Ну хочется ей пощупать мужика.
П о л и н а. «Пощупать мужика»! Теперь это так называется. Да, конечно, пощупать. Жалко что ли? Этого добра на всех хватит… Что смылится что ли? Ну врёшь же, Илья!
О б л о м о в. Я что тебе должен всё по полочкам разложить, объяснить, почему так вышло?
П о л и н а. Да ничего ты не должен. Кто ты мне, чтобы отчитываться передо мной?
О б л о м о в. Ах, вот так уже. (Встаёт с дивана.)
П о л и н а. Ты сам этого захотел.
О б л о м о в. Чего я захотел? (Подходит к журнальному столику, берёт сигарету, закуривает.)
П о л и н а. Захотелось смены декораций, не наигрался. Как же, нужна публика, которая бы тобой восторгалась. Ох, ах, Илья Ильич, как вы можете понять женскую душу, войти в неё, раствориться без остатка... Какая же я дура была, поверила всем этим розовым соплям…
О б л о м о в. Нет, нет, Полина, ты не о том говоришь. (Идёт к ней.)
П о л и н а. Конечно, не о том. (Отходит от него.)
О б л о м о в. Ты у меня та единственная, которую я боюсь потерять…
П о л и н а. Врёшь!
О б л о м о в. Нет. Не вру.
П о л и н а. Ну врёшь же! Не надо, я прошу тебя!.. Не подходи ко мне!
О б л о м о в. Правда, Полина, правда. Я просто хотел с кем-то поделиться своей радостью.
П о л и н а. Да-да, поделиться и засадить покрепче, чтобы девка одурела от твоей радости.
О б л о м о в. Опять ты за своё. Неужели ты не понимаешь, глупышка, ты - это ты, а это всё так…
П о л и н а. Погулять вышли?
О б л о м о в. Ну перестань. (Подходит к дивану, садится) Иди ко мне.
П о л и н а. Зачем? (Садится в кресло. Ровным голосом). Я летела сегодня к тебе и думала, что я тебе скажу, придумывала слова… Я всё шептала из «Мастера»: «любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих»... Но оказалось, что поразила она меня… и я для тебя оказалась одной из девочек по телефону…
О б л о м о в. Неправда!
П о л и н а. Правда, правда. И ты сам понимаешь, что это правда. И зачем ты дал мне ключ? Зачем? Чтобы вот так вот, сразу, лицом в дерьмо. Я даже не могла представить, чтобы мой любимый мужчина, мой Илюшенька, с какой-то голой девкой в обнимку…
О б л о м о в. Перестань…
П о л и н а. Ты знаешь, у меня сразу всё оборвалось внутри, вроде как спрыгнула с большой высоты – шмяк и задохнулась. Воздуху не хватает, нет сил вдохнуть… Как же так? Как же так можно – не понимаю?!
О б л о м о в. Мне нужно тебе сегодня многое сказать...
П о л и н а. Ой, не надо. Всё, что ты скажешь, – будет пошло и неискренне. Что ты хотел сказать, ты уже сказал.
О б л о м о в. Нет. Главного не сказал.
П о л и н а. А надо ли?
О б л о м о в. Чистоты хочу, чистоты... И тишины.
П о л и н а. Опять пошлятина пошла. Не надо! Чистоты, тишины ему захотелось. А тебе не кажется, что уже поздно чего-либо хотеть.
О б л о м о в. И чтобы рядом только ты и ни одной души больше.
П о л и н а. Зачем, Илья?.. (Берёт сигарету, закуривает. Встаёт с кресла.) У тебя и с Ксюшей неплохо получается. Вы там, случайно, не в одних трусах спали?
О б л о м о в. Ну хватит издеваться!
П о л и н а. В общем, закончили с этим. А теперь серьёзно. Ты, думаешь, почему я вернулась? Я решила… ой, какая же я дура, решила рассказать тебе всю правду о себе. Зачем? Кому? Кому я решила рассказать…
О б л о м о в. А что такое?
П о л и н а. Да ничего особенного. Для тебя. Для меня теперь это… Ты не поверишь, я не могла после всего, что у нас было, не то что отдаться мужу, рядом с ним лечь, мне уже было не по себе. Любое его движение я воспринимала как насилие над собой. А когда он уже был готов овладеть мной, как дурная завизжала, начала царапаться, пинаться, вроде меня насилует маньяк. Что ты со мной сделал? Что? И после всего этого я вбегаю к моему Илюше и вижу…
О б л о м о в. Ну перестань, прошу тебя.
П о л и н а. Зачем это я? Ах, да. Я решила уйти от мужа, пока он рванул в командировку.  Написала даже записку, где просила меня простить. Прямо, как Анна Каренина какая-то. Только поезда не хватало. Но, слава богу, вовремя опомнилась. Ты мне помог в этом.
О б л о м о в. Постой, постой…
П о л и н а. Да, я решила уйти, почему и мчалась сюда, как полоумная… Вот так… но как-то всё не так сложилось… Может быть, не судьба. Ты не тот человек, ради которого можно сжечь все мосты.
О б л о м о в. Но почему?
П о л и н а. Нет, ты не тот.
О б л о м о в. Полина, ты сейчас говоришь какие-то ненужные слова, но это всё не обо мне.
П о л и н а. Если бы так. Всё это о тебе, мой хороший, мой родной, мой обаятельный и потрясающий подлец. Всё о тебе.
О б л о м о в. Я не узнаю тебя…
П о л и н а. Я сама себя не узнаю, как я могла поддаться на твои уговоры, твои сладкие песни…
О б л о м о в. Погоди, погоди, мы с тобой вообще не говорили о твоём муже. Кто он? И давно ты с ним?
П о л и н а. Если бы ты интересовался мной, ты бы уже давно спросил, с кем я живу, нравится ли мне моя жизнь. Ты окружил меня стихами, загадками, непонятками про Алису, про сны.
О б л о м о в. Так кто твой муж, Полина?
П о л и н а (садится в кресло.) Тебе это интересно? Спорим, что ты сейчас сделаешь кислую морду… извините, лицо, когда узнаешь, кто он?
О б л о м о в. Кто же?
П о л и н а. Тебе, правда, интересно?
О б л о м о в. Да.
П о л и н а. Витька Раздаш. Ну, теперь он не Витька, а Виктор Яковлевич…
О б л о м о в. Этот вечный двоечник, который из универа вылетел с первого курса.
П о л и н а. Да. А теперь у него диплом престижного столичного вуза…
О б л о м о в. Который он купил, конечно.
П о л и н а. А это уже не важно, купил не купил, потому как он генеральный директор ООО «Стройкомплекс», ворочает сотнями миллионов баксов, строит виллы для олигархов, завязан в государственных проектах, в общем, солидный мен…
О б л о м о в. Не понимаю, а ко мне зачем ты вернулась, что бы всё это рассказать?
П о л и н а. Получается что так. Я вернулась к тебе, потому что ты мне показался живым, а не мёртвым, как мой дорогой супруг.  Я поверила, что ещё существуют мужчины, но, сегодня утром, кроме бабьей истеричной и пугливой размазни, ничего не увидела.
О б л о м о в. Хорошо, если ты так повернула события… (Тушит окурок в пепельнице.)
П о л и н а. Начнём с того, что это ты так повернул их.
О б л о м о в (ходит по комнате). Хорошо, я. Согласен. И что? Ты меня приревновала к Ксюше? Ну спала она рядом со мной. Ну и что? Это уже считается большим грехом, когда рядом с мужчиной спит девчонка. Что здесь такого! Не понимаю!
П о л и н а. Допустим, не девчонка, а молодая женщина.
О б л о м о в. Согласен. Молодая женщина. И что здесь такого? Я не люблю спать один. Я не могу спать один. Я тебе говорил.
П о л и н а. Ах, ну да, да. Как же я забыла. Последняя ночь с красивой женщиной.
О б л о м о в. Да, я люблю, когда рядом со мной засыпает молодая красивая женщина.
П о л и н а. Да ради бога. Хоть рядом, хоть на тебе, хоть под тобой. Может быть, хватит!
О б л о м о в (подходит к креслу). Нет, не хватит!.. Ты себя вспомни лет шестнадцати, как ты убегала из дома и тебя родители искали с милицией, а ты оттягивалась с дружками на даче. Ты что, хочешь предстать передо мной этакой матерью Терезой, ты, о которой вся школа шумела, когда ты забеременела в десятом и сделала аборт? Что, Витька, этого не знает? Наверное, уже повозил по всем докторам, выбросил кучу денег, чтобы подлечить свою дорогую и ненаглядную…
П о л и н а (резко встаёт  с кресла, ошарашено). Откуда  тебе это известно?
О б л о м о в. Да я в своё время навёл справки.
П о л и н а. Зачем?
О б л о м о в. Не знаю. Просто так. На всякий случай.
П о л и н а. И что? Случай представился? Зачем? Я не понимаю. Зачем сейчас ты мне об этом говоришь? Всё это время ты молчал и что – выстрелило?
О б л о м о в. Да, выстрелило! (Идёт на кухню. Слышно как наливает себе воду в стакан, пьёт).
П о л и н а ( бессильно опускается в кресло). Как это подло! Ты знаешь (её душит негодование), ты знаешь, ты сейчас похож на маленькую облезлую шавку, которая лает из-под ног хозяина на большого пса, хочет показать, что и она что-то значит в этой жизни. (В слезах, закрывает лицо руками). Ну зачем ты так? Ну зачем? Илюша, где ты? Куда ты подевался? Почему я сейчас вижу какого-то сплетника,  бабника, а не моего любимого мужчину. Он навёл справки. Какая же ты гадина после этого! Знал всё это и разыгрывал спектакль… Зачем ты так?
О б л о м о в (выходит со стаканом в руке). Как? Нормально. Ты меня полощешь в помойке, я такой, я сякой, я уже и шавка, а ты у нас дюймовочка. Прямо заглядение.
П о л и н а. Ах вот так, да?
О б л о м о в. Да, так.
П о л и н а (резко встаёт с кресла, в слезах, переходя на крик). Не смей обо мне так говорить. Я не позволю вытирать об меня ноги.
О б л о м о в (кричит, размахивает рукой с пустым стаканом). И я не позволю. С чего ты взяла, что я позволю вытирать о себя ноги. Да, я живой. Я из тех, кто выживает в этом мире и выживет. Увидишь – выживу! Твоего же мужика кто-то пристрелит ненароком или взорвут его кадиллак, когда он будет возвращаться с очередного светского сборища-случки. (Пытается допить воду, но видит стакан пустой, ставит его на стол.) Да, я живой. И я не боюсь сказать о моей любви к тебе. Для меня ты сегодня единственная, с кем мне хотелось бы убежать в какой-нибудь, богом забытый, Запендюринск. И чтобы ни одной знакомой рожи... И если я для тебя ещё что-то значу, ты примешь меня таким, какой я есть.
П о л и н а (тихо). Зачем ты разрываешь мне душу. Зачем, Илюша? (Кричит). Зачем? Это что снова игра? Я в эти игры больше не играю!.. (Подходит  к Обломову.) Ненавижу! Ненавижу!! (Выбегает из комнаты.)

Обломов замер, смотрит в сторону убежавшей Полины,  подходит к дивану, садится. Некоторое время сидит молча, потом бьёт себя кулаками по коленям, и исторгает какой-то животный крик, кричит, как кричат от сильной боли, крик переходит из протяжного «А-а-а-а-а-а-а» в всхлип. Он безвольно опрокидывает тело назад.

В комнату к Обломову входит Ксюша.

К с ю ш а (подходит к Обломову, тихо, потом громче). Илья… Илья… Слышь?
О б л о м о в. Слышу.
К с ю ш а. Ты чё?
О б л о м о в. А ты чё?.. Забыла что?
К с ю ш а. Забыла.
О б л о м о в. Чё ты забыла?
К с ю ш а (подходит ближе). Илья…
О б л о м о в. Да.
К с ю ш а (забирается на диван, расставив колени, садится на бёдра Обломова) Илья, что с тобой?
О б л о м о в (смотрит на Ксюшу). Мама, я болен… у меня пожар в груди, я очень болен… любовью.
К с ю ш а. Илья, перестань.
О б л о м о в. Скажи как – перестану.
К с ю ш а. Как? (Медленно снимает топик) А вот так!
О б л о м о в (машинально проводит рукой по её груди). Ты думаешь это поможет?
К с ю ш а. Да!
О б л о м о в. Если бы это было так легко, я бы не спрашивал.
К с ю ш а (запрокидывает голову). Ещё, Илья. Ещё! Какие руки! (Берёт его руки и держит их у себя на груди). Илья?
О б л о м о в. Да.
К с ю ш а. Что да?  
О б л о м о в. Нет.
К с ю ш а. Что нет?  
О б л о м о в. Что тебе нужно, Ксюха?
К с ю ш а. Мне нужен ты.
О б л о м о в. Зачем?
К с ю ш а (отпускает его руки). Илья, что произошло? Что с тобой?
О б л о м о в. Что со мной? А что со мной?
К с ю ш а. Ты какой-то…
О б л о м о в. Какой?
К с ю ш а. Да какой-то.. обдолбанный.
О б л о м о в. Да?
К с ю ш а. Да! Зачем тебе она, когда есть я!
О б л о м о в. Ты?
К с ю ш а. Я!
О б л о м о в. Думаешь, ты единственная и неповторимая?
К с ю ш а. Я не думаю, я знаю! А что, кто-то уже сомневается в этом?
О б л о м о в. Кто-то сомневается.
К с ю ш а. Ну зачем ты так?
О б л о м о в. Как?
К с ю ш а. Поцелуй меня, как ты умеешь это делать. Поцелуй, Илья! (Наклоняет грудь над лицом Ильи.) Поцелуй её.   
О б л о м о в. Зачем?
К с ю ш а. Как зачем?
О б л о м о в. Зачем продолжать игру, когда уже нет желания играть?
К с ю ш а. Так это была игра?
О б л о м о в. Не знаю… Просто Полина – единственный человек к которому я ещё что-то...
К с ю ш а (кричит). Хватит!
О б л о м о в (так же спокойно, не обращая внимания на крик). Я ещё что-то испытываю.
К с ю ш а (кричит). Хватит, я сказала.
О б л о м о в. Ты сказала.
К с ю ш а. Да.
О б л о м о в. Почему?
К с ю ш а.  Потому! Ты меня сравнил с этой…
О б л о м о в. Ну что ты. Просто сейчас она мне нужнее, чем ты.
К с ю ш а. Да?
О б л о м о в. Да, моя хорошая. Так бывает. Просто приходит время, когда мужика уже никто не заводит: ни молодые девочки, ни самки, спелые и сочные, ни грудастые, ни языкастые, ни страстные, ни властные…
К с ю ш а. А мы сейчас посмотрим. Спорим? Заведу с полоборота. (Наклоняется к Илье, целует его грудь, опускается ниже, ниже).
О б л о м о в. Я что тебе машина для траханья? Заведёт она… Заводное устройство сломалось, можешь даже не пробовать.
К с ю ш а. Илья, что ты мне мозги паришь? Что произошло?
О б л о м о в. Не знаю. Я устал, радость моя.
К с ю ш а. От меня?
О б л о м о в. От тебя не от тебя – какая разница?
К с ю ш а. Что ты меня лечишь? Ты – устал?
О б л о м о в. Да! Я сыт, я обожрался, меня сейчас вырвет…
К с ю ш а. Ну только не на меня, пожалуйста.
О б л о м о в. Как скажешь… Ксюша. У тебя есть пацан? Нормальный, сексуально озабоченный…
К с ю ш а. У меня есть ты! Зачем мне кто-то другой.
О б л о м о в. Опять двадцать пять.
К с ю ш а. Я сейчас только свистну и сбегутся мужики.
О б л о м о в. Да?
К с ю ш а. Да!
О б л о м о в. Ну так свистни! Правда, один из них уже не прибежит.
К с ю ш а. Илья! Я люблю только тебя!
О б л о м о в. А можно без «люблю»?
К с ю ш а. Нет, нельзя! Люблю, люблю, люблю!
О б л о м о в. Блю, блю, блю, блю…  
К с ю ш а. Ты что, издеваешься?
О б л о м о в. Да нет, просто, просто, просто, просто я хочу тебе сказать…
К с ю ш а (кричит). Илья!
О б л о м о в. Не повышай голоса, Ксюша.
К с ю ш а (кричит). А как же я?
О б л о м о в. Ты не поняла? Не кричи. Когда баба начинает кричать, я зверею. Когда моя жена орала благим матом, я готов был её убить и еле держал себя в руках.
К с ю ш а. Да мне насрать на твоих жён. Ты мне нужен, ты!
О б л о м о в. Ксюша, радость моя.
К с ю ш а (кричит). Я уже не твоя радость. Но что мне делать?
О б л о м о в. Не знаю... Я ничего не знаю.
К с ю ш а (кричит). Илья, это кидалово! По ней видно! Ты не нужен этой… этой…
О б л о м о в (резко). Не этой! Этих много, а она одна!
К с ю ш а. А я?
О б л о м о в. Что ты?
К с ю ш а. А я тогда кто?
О б л о м о в. Ты?.. (Улыбается.) Ксюша, по-моему… Или не Ксюша? Давай ты будешь Леной. Или Дашей? Всё, замётано. Даша.
К с ю ш а. Я – это я! Запомни!
О б л о м о в. А ты знаешь, мне нравится имя Даша. А тебе?
К с ю ш а. Илья, хватит придуряться!
О б л о м о в. Давай ты будешь у нас Дарьей. Красиво звучит!
К с ю ш а. Перестань!
О б л о м о в. А что? Вполне. Дарья! Нет, Дашка! Точно. Даша. Иди ко мне, Даш.
К с ю ш а. Заткнись!
О б л о м о в. Что?
К с ю ш а. Заткнись, понял?!
О б л о м о в. Нет, не понял. Я тебя буду звать Даш.
К с ю ш а. Я что тебе – давалка?
О б л о м о в. Даш, ты о чём?
К с ю ш а. Какая же ты мразь! (Пытается душить Обломова.)
О б л о м о в (сбрасывает её руки с шеи). А вот об этом мы не договаривались. (Крутит шеей.) Ты мне так все связки нарушишь, а мне ещё репетировать арию Германа из оперы…
К с ю ш а (даёт ему пощечину). Не на ту напал! Я не позволю издеваться над собой!
О б л о м о в. Ого-го! Неплохо, Даш! (Сбрасывает её с себя).
К с ю ш а. Я скажу пацанам…
О б л о м о в. Скажи, скажи…
К с ю ш а. Я задёшево себя не продам.
О б л о м о в. А ты ещё и продаёшься?
К с ю ш а. Ты ещё меня узнаешь! Я тебе устрою!.. Ты ещё пожалеешь, что связался со мной.
О б л о м о в. Гуд бай, Дарюсик!
К с ю ш а (направляется к двери). Ну ладно, самец. Ты думаешь, что так просто от меня отвяжешься. Я скажу пацанам…
О б л о м о в. Забери топик. (Ксюша поворачивается и делает несколько шагов по направлению к дивану. Обломов бросает ей топик.) Титьки прикрой, а то пацаны не поймут, да ещё изнасилуют.
К с ю ш а. Посмотрим кого раньше изнасилуют. (Одевает топик.)
О б л о м о в. Ты хоть правильно одела? Не наизнанку?
К с ю ш а. Ах, заботливый ты наш! Ничего, скоро кто-то посмеётся… Ты меня ещё не знаешь, но узнаешь! Узнаешь, Илья, узнаешь! (Уходит.)
О б л о м о в. Я ещё не таких знавал, деточка! Привет пацанам! (Встаёт, идёт на кухню. Возвращается со стаканом воды. Пьёт. Идёт к дивану. Садится. Ложится на спину и лежит неподвижно некоторое время. Начинает напевать на мотив песни «Степь да степь кругом…»). А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а. (Как бы в продолжение песни начинает куковать.) Ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку.
 
В комнату входит Полина.

Ку-ку, ку-ку…
П о л и н а. Ку-ку…
О б л о м о в. Ку-ку?
П о л и н а. Ку-ку. (Идёт к нему.)

Обломов приподнимается, садится.

О б л о м о в. Привет.
П о л и н а. Привет.
О б л о м о в. Как там на улице?
П о л и н а. Жара. Не по-осеннему.
О б л о м о в. Чего ты хочешь, бабье лето.
П о л и н а (идёт к нему). Бабье лето… Илюша.
О б л о м о в. Да.
П о л и н а. Извини глупую бабу.
О б л о м о в (улыбается). В честь бабьего лета?
П о л и н а (подходит к Обломову, улыбается). Да. Хотя бы в честь бабьего лета.
О б л о м о в. Извиняю… И ты меня извини, Полина. Я наговорил  лишнего…
П о л и н а (приставляет палец к его губам). Молчи. Это я накричала  тут на тебя.
О б л о м о в. Накричала и убежала...
П о л и н а (нервно, быстро, взахлёб). Да, убежала. Аж до вокзала. Думала – всё, конец. Хватит, сколько можно надо мной издеваться. А потом подумала-подумала и решила, никуда я не поеду. К кому мне ехать?
О б л о м о в. Правильно. К кому?
П о л и н а. Всё равно ты мой, Илюша (Улыбается сквозь слёзы). Мой?
О б л о м о в. Твой.
П о л и н а. Илюша, ты знаешь, я тебе звонила.
О б л о м о в. Звонила? Ну ты же сама отключила телефон.
П о л и н а. Да нет, я на сотовый звонила. Но ты был недоступен.
О б л о м о в. Да? А где же он у меня?.. Где-то валяется. Да там уж и денег, наверное, нет.
П о л и н а. Ну вот, а мне так хотелось с тобой поговорить в ту минуту.
О б л о м о в. Говори сейчас.
П о л и н а (быстро). Ты знаешь, я не хотела тогда уезжать домой. Я как чувствовала: что-то случится. Ну я чувствовала. Уеду – всё конец, у тебя появится другая. Я приеду, и застану вас вдвоём. И ведь так и случилось.  
О б л о м о в. Да. Зачем ты уехала?
П о л и н а. Илюшенька, всё. Только с тобой.
О б л о м о в. Хорошо. Если не будешь на меня кричать, как стервозная баба.
П о л и н а. А ты не давай мне повода и я не буду стервозной бабой.
О б л о м о в. Постараюсь.
П о л и н а. Ты уж постарайся.
О б л о м о в. Постараюсь, моя хорошая, постараюсь… Так, какие у нас на сегодня планы?
П о л и н а. Всё равно. Только вместе… Слушай, у тебя есть чего-нибудь пожевать? Жрать хочу, как сумасшедшая.
О б л о м о в. Посмотри в холодильнике.
П о л и н а (идёт на кухню). О, пельмени! Еда интеллигентов. Давай сварим целую пачку.
О б л о м о в. Хоть две.
П о л и н а. Нет, две мы не осилим… А на обед я тебе приготовлю борщ. Настоящий украинский борщ.
О б л о м о в (живо). Ух ты, а ты что – варить умеешь?
П о л и н а. Умею. Ты что – забыл, что я у бабушки жила?
О б л о м о в. А как бабушку-то было звать?
П о л и н а. Баба Арина.
О б л о м о в. Вот те раз. Случайно, не Арина Родионовна? (Садится на диван.)
П о л и н а. Нет, Арина Михайловна.
О б л о м о в. Тоже не плохо…
Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов.
П о л и н а. Опять экспромт?
О б л о м о в. Если бы.
П о л и н а. Слушай, только сейчас нужно на рынок смотаться. Купить того-сего.
О б л о м о в. Да не суетись, господи боже мой. Успеем ещё, смотаемся. Иди ко мне.
П о л и н а (интонацией обиженного ребёнка).  Нет… не пойду.
О б л о м о в (нежно). Иди. Я жду.
П о л и н а. Не пойду… ты меня обидел.
О б л о м о в. Опять ты за своё, девочка моя.
П о л и н а. Да, опять.
О б л о м о в. Будем капризничать?
П о л и н а. Будем. Если хочешь знать, я вообще капризуля.
О б л о м о в (подняв руки  и, как ребёнка, зовя к себе, нежно). Линуся, иди ко мне.
П о л и н а (переходит на взрослый тон). Почему ты меня так назвал?
О б л о м о в. Как?
П о л и н а (медленно идёт к нему). Линуся… Меня папка так называл... Линуся. Я спрячусь от него под стол, а он ходит и ищет меня. Я вижу его ноги, но молчу, боюсь вздохнуть. А он ходит совсем рядом и говорит: где моя Линуся спряталась? Ну где же она? Ах, вот моя, Линуся! (Подходит к  дивану, встаёт  на колени, обнимает Обломова и прячет голову на его груди).
О б л о м о в (гладит её по голове). Вот моя, Линуся. Нашлась, моя девочка. Она когда-то хорошо спряталась, но я её нашёл. (Полину сотрясают рыдания.) Я её долго искал и нашёл. И она уже не сможет от меня спрятаться. И она уже не плачет. Большие девочки не плачут… Линуся... А если она снова спрячется, я её всё равно найду... Найду, мою девочку… Всё равно найду.
Занавес.