и мы на острове Огненный.

Я выхожу из машины. Краем уха слушаю рассказ корреспондента о том, что здесь снимали фильм «Калина красная», о том, что здесь вместо тюрьмы был монастырь…
Мы отдаем паспорта на проходную и ждем. Ждем достаточно долго: успеваю выкурить не одну сигарету и несколько раз подумать: монастырь здесь представить уже невозможно. Прищуриваю то правый, то левый глаз, глубоко дышу, стараюсь изо всех сил, но ничего не выходит - передо мной не древние кельи, а обнесенная колючей проволокой исправительная колония номер пять - «ИК-5», иначе - «пяточок».  
Необычность того, что я вижу, управляет серотонином. Я начинаю думать. Думать непроизвольно и беспорядочно. Постепенно успокаиваюсь. Приходит логичность.

Мы живем и не задумываемся. Мы живем в своем и только своем мире. В мире искусственно замкнутом вокруг одного города. Одного слоя привычек и формальностей. Мы живем и не задумываемся. Но словно со всего размаха, по лицу нас лупит другая жизнь. Командировки, друзья и семья заносят нас в самые разные уголки мира, в новые и новые прослойки мыслей, настроений и привычек.
Я уже успела поразиться отдаленности и ухабистости деревень, линейной красивости улиц Санкт-Петербурга, запутанности и неожиданности московского метро. Мои глаза плакали от сорокаградусного мороза и щурились от солнечного шара, раскалившего город до тридцати пяти по Цельсию. Я видела жизненность и простоту Сибири, глубину и древность сибирских шахт. Я знала, как тяжело на юге тащить арбуз с рынка, кишащего людьми – до дома, кишащего друзьями. И я помнила тепло южных ночей, близость дружеского плеча и сладковатый вкус того многострадального арбуза.
Я жила от мира до мира. Я многое прочувствовала и узнала. И теперь, как и во все прошлые разы, во мне теплилось чувство познания.

Передо мной вырос из дорожной пыли и голубой глади озера Огненный остров. Прекрасный в жаркий день своей сдержанностью,  суровостью колючей проволоки тюремного здания, и несоотносимостью  этого здания с древним монастырем.
Когда чуть позже мы увидели в тюремных помещениях несколько сохранившихся фресок, они не произвели на меня никакого впечатления. Для меня не приоткрылась завеса времени, я не приблизилась к прекрасному. Ни мозгом, ни сердцем не почувствовала того душевного трепета, который опускается на нас вместе с сыроватым воздухом монастырей и церквей. Я ничего не почувствовала. Ничего. Настолько сильно держали меня строгость, правильность людской речи и бесчувственность этого здания.
Огромное. Белоснежное. Мы подходили к нему по деревянным мосткам, нагретые безжалостным солнцем и припудренные дорожной пылью. Тихо. Жара застыла над голубой пленкой воды, а нас все больше и больше поглощает тень этой белой громады.

-Был репортаж о том, что из этой тюрьмы невозможно сбежать, - рассказывает нам корреспондент, пока мы ждем выдачи пропусков. – Через неделю случился побег.
Да, невозможное возможно.
-Сбежавшего почти сразу же поймали. Он просто хотел показать, что сбежать возможно. Наконец выдача пропусков. Сотовые телефоны на проходной меняем на жетоны с номером, паспорта - на квадратные пропуски из серой бумаги. Перед нами открывают тяжелую железную дверь. Мы пересекаем уличную территорию и ныряем в сероватую внутренность Белой Громады острова – в исправительную колонию номер пять. Административный корпус.  Табличка «Начальник тюрьмы такой-то».
-Разрешите? - наш сопровождающий.
Начальник с улыбкой:
-Проходите, садитесь.
Даже мысленно не могу улыбнуться абсурдности такого предложения в этом заведении - «садитесь».
-Что интересует?
Корреспондент:
-Меня интересует монастырь.

Мы – сдержанное молчание. Нас интересует все. Это новая прослойка для нашего ещё такого крошечного жизненного опыта. Экскурсия. Наш сопровождающий, Андрей Николаевич, рассказывает просто и понятно, но не теряет сдержанности. Кто-то из нас спрашивает, сколько уже он тут работает. Оказывается, двенадцать лет.
Проходим в первый корпус, получив в своё распоряжение всю статистику местности: четыре корпуса, двести шестнадцать заключенных, клуб, баня, столовая, питание трехразовое, библиотека, персональный лицевой счёт у каждого заключенного. Идем по серому коридору, запихивая в свое сознание марки сигарет в тюремном магазине и информацию о цензуре переписки заключенных. Заключенных по двое в камере. За железными толстенными дверями. В каждой – окно. Я с трудом решаюсь взглянуть на таблички с фотографиями осужденных и перечислением статей уголовного кодекса. Идем, как по аллее. Аллея табличек: «за неоднократное изнасилование», «семь убийств», «с особой жестокостью»… Здесь даже воздух пропитан пожизненным сроком заключения.
Мы растерянно спрашиваем:
-А чем они тут занимаются?
В голове не укладывается, что можно просто сидеть за железной дверью и не знать мира.
-В камерах есть телевизоры, - отвечает Андрей Николаевич. – Но их можно смотреть только в определенное время. Ещё они берут книги в библиотеке…
Да, верно. Конечно, человек развивается за счёт литературы. Книги – это уже очень много. Но и вся жизнь не мало. Жизнь за дверью. Жизнь вне жизни.

Остановились у одной из камер. Девочки о чем-то разговорились с корреспондентом. Она уговаривала их посмотреть на заключенных. Я молча читала таблички. За дверью кто-то закопошился, потом послышался голос:
-Да не бойтесь, девчонки, мы не опасные.
Не опасные, «С особой жестокостью»…
Проходим в молельную комнату. Образа должны бы светиться для меня проникновенностью, но нет. Все закрыто от моего сознания серым настроением тюремных помещений. Спокойно стою у полки с литературой, рассматривая иконы. Нет, это выглядит грандиозно. Но грандиозность сдержана серостью. Непроницаемая грандиозность.
Здесь можно фотографировать. Но я только записываю. Андрей Николаевич отвечает на вопросы корреспондента:
-Иконы приходят от родственников заключенных…
После молельной - снова по аллее железных дверей… Второй корпус, третий, четвертый. Двери, таблички с фотографиями  и серые стены – неизменно.

В одном из корпусов - музей тюрьмы: подаренные гостями книги о бывшем монастыре, уставы и приказы. Шахматы, выточенные заключенными, макет храма, склеенный из спичек, фотокарточки с мероприятий. Форма служащих. Форма старая и чуть новее. На стенах - дипломы.
До сих пор не могу понять, что меня зацепило в этой комнате. Тюремный музей - это было для меня почему-то самое необычайное. Там серость здания с теплыми оттенками. Возможно, это оттенки гордости за свою работу. Если бы не Андрей Николаевич, подумала бы, что я на школьной выставке, посвященной работникам ИК.

Из музея – на сцену. Мы в актовом зале. Я рассматриваю инструменты: электрогитара, бас, ударная установка… Синтезатор с оставленным в пюпитре текстом песни. Все подключено, руки тянутся к струнам, но серость держит. Я становлюсь спокойней, рассудительней… Говорим о мероприятиях, которые тут проходили, о съемках фильма на территории колонии, о том, где жили актеры и съемочная группа. Потом переходим на систему наказаний.
-Существует такой вид наказания… - начинает Андрей Николаевич. – Комната метр на метр…
-«Стакан», - спокойно и еле слышно вспоминает мой разум, и произносят губы.
-Да, «стакан»…
Нет, через художественную литературу жизнь познается лишь чувственно. Не помню, в какой из книг я вычитала про «стакан», но рассказывалось там об этом основательно. Страницах на десяти. И я не поняла, только почувствовала. Взяла эту информацию сердцем, не мозгом. А здесь узнала все – из одного только спокойного «да, стакан…» нашего сопровождающего.
На улице у нас перекур. Рассматриваю вывески «столовая», «баня»…
-Можем посмотреть «комнату длительных свиданий», - предлагает Андрей Николаевич. – Здесь заключенные, которые содержатся на общем режиме, встречаются со своей семьей. Они получают право на такое свидание в зависимости от поведения…
Комната представляет собой квартиру с гостиной, расписанной под камин батареей, спальней, душевой кабиной и туалетом. Мы в шутку замечаем, что сами сейчас живем в худших условиях. Интересно, как это - находиться в этой колонии, а потом, раз или два в год по нескольку дней быть тут же, но как бы на свободе?. Жить так, как не жилось до ИК-5. За два дня можно оценить тепло семьи, которое до этого считалось не важным.

Сдержанность и строгость не покидали нас ещё несколько суток. Я созванивалась с друзьями, рассказывала им об Огненном острове и о Белой его громаде – исправительной колонии номер пять. Иногда вызывала у слушателей интерес, но всю серость и необычность этого нового для меня жизненного пласта передать не могла.
Этот остров, солнечный, неимоверно жаркий день, деревянные мостки, рожки с котлетой в столовой для служащих, электрогитары, музей с шахматами и книгами, добрый Андрей Николаевич… И алея железных дверей в каждом коридоре, голос заключенного, таблички, уставы, крутые лестницы и колючая проволока. Все это создавало во мне какой-то незримый баланс.
Я так и не смогла найти в этой поездке ни новости, ни сенсации. Не представила себе монастырь и даже не сфотографировала фрески. Но это было не важно. Мне открылось что-то новое. Обычное для работников «ИК», для съемочной группы и актеров, но новое для моего жаждущего познаний сердца. Я получила нестираемые ни временем, ни кнопкой «delete» воспоминания. И делюсь ими, как могу.